Глава шестнадцатая. Дрю

Я жду напитка у барной стойки и тут вижу, как Харпер поднимается из-за стола в центре. Задвигает стул на место, и он сталкивается с моим, пустым.

Я ушел к бару, чтобы взять выпить: официанты разносят лишь шампанское, а я из алкоголя люблю только пиво и виски. Исключения делаю лишь изредка – например, как на прошлой неделе, когда я пил текилу с Харпер. Ожидая заказ у стойки, я заболтался с другом Тео по университету. Теперь, глядя, как Харпер идет к микрофону для торжественной речи, я жалею, что не остался за столом.

– Ваш напиток! – Бармен ставит рядом со мной бокал янтарной жидкости.

Я благодарю его, кладу в банку для чаевых десять долларов и снова смотрю на Харпер. Одна из тонких полосок ткани, удерживающих ее платье, соскальзывает с плеча. Харпер поправляет ее и берет микрофон, касается верха пальцем, чтобы проверить, работает ли он.

Не успевает она произнести и слова, как гости замолкают. У Харпер есть такое качество – невероятная харизма, которая притягивает всеобщее внимание.

Голубые глаза осматривают присутствующих и расширяются, когда она осознаёт, что все уже готовы ее слушать. Однако она дальше скользит взглядом по толпе, выискивает кого-то. И наконец, находит меня.

И не отводит глаз.

Наши взгляды встречаются, не желая разлучаться, – и мое тело словно прошибает током. Девушка улыбается – легонько, загадочно, с пониманием. Эта улыбка – лично для меня. Сердце отчаянно колотится в груди.

– Фу-ух! – выдыхает Харпер в микрофон. – Всем добрый вечер! Как и многие, я просто обожаю выступать на публике. Поэтому очень рада, что речь Алекса была такой обстоятельной, – я успела слегка выпить и хорошенько подготовиться.

По тенту разносится смех.

– Я – Харпер. Для тех, кто со мной не знаком: Амелия – моя младшая сестра. А если вы и Амелию не знаете, то она сегодня вся в белом.

Харпер переводит взгляд налево – туда, где сидят невеста и жених. Амелия внимательно смотрит на Харпер – чуть наклонилась вперед, подпирает подбородок рукой. В ее взгляде читается такое неподдельное восхищение, что я не понимаю, как Харпер не замечает его.

Полагаю, она и понятия не имеет, сколько значит для младшей сестры.

– Амелия – моя младшая сестра, – повторяет Харпер. – Однако мы всегда были словно одного возраста. У нас два года разницы, а я до своих четырех лет ничего и не помню. Я не знаю, каково было жить без Амелии: она будто всегда была со мной. С раннего детства, когда мы вместе играли на качелях на заднем дворе и отрезали куклам волосы, а потом ждали, когда те снова отрастут.

Детский сад, средняя, старшая школа – и там Амелия была рядом. И я так этому рада! Потому что… если вы вдруг не знаете, Амелия – перфекционист. Сколько бы дел на нее ни навалилось, она справляется со всем. Встречи студсовета, совмещение юридической практики с планированием свадьбы – для нее это будто легче легкого. У Амелии в жизни все всегда было по полочкам. Она каждую четверть попадала на школьную Доску почета… а я тем временем подделывала подпись мамы под замечаниями о невыполненной домашке!

По столам проходит еще одна волна хохота.

– Амелия помнила все праздники и дни рождения. И когда дарила кому-то подарок, обязательно вписывала в открытку и мое имя – даже если я понятия не имела, что в коробке. В старших классах она прикрывала меня, когда я убегала гулять поздней ночью, – при условии, что утром я довезу ее в школу на машине и ей не придется ждать автобус.

В год, когда Амелия поступила на юридический, мы обе приехали домой на Рождество. Она была такой веселой – вот я и усомнилась, что дело действительно в правонарушениях, контрактах и гражданском судопроизводстве. Спросила ее, не влюбилась ли она в кого. Амелия ответила, что в ее группе по имущественному праву учится милый парень, но они «просто друзья». – Харпер с улыбкой указывает бокалом шампанского на Тео. – Так что поздравляю тебя с выходом из френдзоны, мой новоиспеченный зять!

Алекс шутливо бьет Тео по плечу, и огромный тент вновь наполняется смехом.

– Я всегда восхищалась тобой, Амелия, – продолжает Харпер. – Твоей силой, упорством, заботой о близких. Думаю, достойных тебя людей не существует, – и все же я так рада, что ты нашла Тео. Знаю: вас ждет счастье до конца дней, и быть при этом рядом – большая честь. А еще…

Тут голос Харпер впервые за всю речь сбивается, наполняется печалью.

– …будь сегодня с нами папа, он бы улыбался сильнее всех. Он бы так гордился тобой, радовался за тебя. Был в восторге оттого, что новая глава твоей жизни начинается здесь. Представляю, как он бы сейчас плыл на том желтом каноэ, которое всегда грозилось перевернуться, и вытирал глаза белым платком, – маме он врал, что часто его стирает.

Голубые глаза Харпер осматривают притихшую толпу, а потом находят мои. Она поднимает бокал:

– За Амелию и Тео!

– За Амелию и Тео! – эхом повторяют все.

Харпер улыбается и возвращает микрофон на стойку. Музыканты вновь начинают играть какую-то попсовую мелодию, которая звучит отдаленно знакомо.

Я не свожу взгляд с Харпер. К ней подходит Амелия и говорит что-то – Харпер вновь улыбается и пожимает плечами. Следующий за своей женой – Тео. Он идет к Харпер и обнимает ее…

– Хей! Ты ведь Дрю Галифакс, верно?

Я оборачиваюсь. К стойке, к которой я прислонился, приближается высокий парень с длинными каштановыми волосами.

– Ага, он самый.

Парень протягивает мне ладонь, и мы обмениваемся рукопожатием.

– Я – Джон, муж Кристины.

– Рад знакомству, чел! Жалко, тебя с нами не было на неделе. Хорошо хоть теперь тебе лучше.

– Спасибо, – улыбается он. – Эх, чувак, я столько пропустил! Я-то думал, мы на всю неделю пойдем в поход в какую-то глушь. А на самом деле… – Он широким жестом обводит огромное здание и множество украшений. – А еще я не смог провести время с тобой.

Я улыбаюсь в ответ:

– Ты фанат хоккея?

– Фанат «Вульфс»! Мой отец вырос в пригороде Сиэтла, бабушка с дедом до сих пор там живут. Когда я расскажу им, что с тобой познакомился, они от зависти попадают! Оба – преданные фанаты.

Я улыбаюсь еще шире:

– Хочешь автограф?

Я отчасти шучу, однако Джон воспринимает слова всерьез:

– А можно?

Он осматривается в поисках чего-то подходящего, а затем берет из стопки салфетку с тиснением «Тео и Амелия» и сегодняшней датой и переворачивает.

– Ручка есть? – спрашивает Джон у бармена.

Его нетерпение заставляет меня вновь улыбнуться. Осушив остатки напитка, я беру у бармена маркер и расписываюсь на чистой стороне салфетки.

– Как зовут твоего отца?

– Оуэн.

– А деда?

– Джек.

Я добавляю сверху: «Оуэну и Джеку», а затем отдаю салфетку Джону:

– Держи.

У парня аж рот приоткрылся.

– Вау! Ого! Спасибо. Да они от радости прыгать будут!

– Привет, Джон!

От одного звука голоса Харпер я весь словно выпрямляюсь.

– Привет, Харпер! – отвечает парень. – Отлично выступила.

Она встает рядом со мной, и я борюсь с желанием повернуть голову.

– Спасибо! Рада, что ты смог приехать на свадьбу.

– Я тоже. Познакомился вот с твоим приятелем.

– О, правда?

– Ага. Неплохого ты себе отхватила!

Я смотрю на Харпер: интересно, как она отреагирует? На губах, накрашенных розовым блеском, едва заметна проказливая улыбка.

– Вот так радость – Джон одобрил мой выбор! Самой-то никак не разобраться, с кем остаться, а кому дать от ворот поворот.

Джон смеется:

– Узнаю Харпер с ее чувством юмора!

Подобное я в той или иной форме часто слышал на этой неделе. Друзья Амелии обожают Харпер – десять лет назад все было так же. За Харпер трудно угнаться, а у Амелии просто не было выбора.

Джон улыбается Харпер и смотрит на нее так, будто хорошо ее знает. Правда ли это? Я и о себе не могу этого сказать. Стоит мне решить, что я приблизился к разгадке, как Харпер выкидывает нечто такое, от чего все в моей голове вновь перемешивается.

Харпер улыбается парню, а затем смотрит в мои задумчивые глаза. В голубых радужках – отблески заходящего солнца. Понемногу свет гирлянд становится все более заметным. Чем ближе завершение дня, тем сильнее чувство, что вот-вот окончится некая глава.

– Вообще-то, я пришла спросить, не хочешь ли ты потанцевать? – обращается ко мне Харпер.

– Конечно! – киваю я.

Видимо, с Харпер меня и хватает только на согласие: «ага», «да», «конечно». И каждый раз возникает чувство, словно я вручаю ей с нежностью выбранный подарок, радость от которого – лучше всего на свете.

Мы прощаемся с Джоном, и я следом за Харпер отправляюсь на танцпол. Вечер еще ранний; здесь лишь несколько парочек, и все на десятки лет нас старше. Но если честно, мне плевать. Значение для меня имеет лишь мнение девушки в моих объятиях.

– Что там с салфеткой? – спрашивает Харпер, когда мы начинаем покачиваться в такт музыке.

– Отец и дед Джона – фанаты «Вульфс».

– И он попросил у тебя автограф? На свадьбе? – Кажется, Харпер обидно, что со мной так поступили.

– Я сам предложил! – отвечаю я. – Да и ушло на все десять секунд.

– И… часто у тебя так?

– Как?

– Ну, скажем… люди просят у тебя автограф, когда ты идешь в супермаркет в Сиэтле?

– Я продукты на дом заказываю, – признаюсь я, стыдясь, что это звучит так, словно я избалованный богач.

– А когда в ресторанах бываешь? Тебя там узнают?

– Я редко тусуюсь вне дома.

Харпер тяжело, раздраженно выдыхает.

– А когда все же тусуешься?

– Да, узнают.

– Тебе это не кажется странным? Тебе неприятно?

– Ну, ощущения своеобразные. К такому особо никогда не привыкнешь. Но я… я не знаю. Поделать с этим я ничего не могу, да и эти люди так рады встрече со мной! Они поддерживают мою карьеру. Благодаря им мне платят за любимое дело. Трудно испытывать к подобному негативные чувства, понимаешь?

– Наверное.

Я опускаю взгляд. Харпер задумчиво смотрит куда-то в сторону.

– А к чему вопрос, Харпер?

Она прикусывает нижнюю губу.

– Эй, ребят! – встревает вдруг Джаред. – Все, кто тусил здесь неделю, идут гонять на катере. Давайте с нами!

– Шикарно! – улыбается Харпер.

Кажется, она рада, что наш разговор прервали. Не знаю, что об этом и думать.

Мы пробираемся между столиками и вместе с остальной компанией движемся к пирсу. Тропинка уклоняется вниз, и Харпер спотыкается.

– Черт! – смеется она и хватается за мою руку, чтобы не потерять равновесие.

– Думаю, тебе не стоит ходить на каблуках, – говорю я.

Не то чтобы я против того, как она за меня схватилась…

– Согласна. Хотелось бы всегда босиком, – отвечает Харпер. – Однако в Нью-Йорке это вообще не вариант. На тротуарах постоянно всякая дрянь.

Напоминание о том, где она живет, совсем легкое – и все же у меня в груди что-то сжимается.

Я останавливаюсь и наклоняюсь:

– Снимай туфли и залезай.

Одно из качеств, которое мне нравится в Харпер, – она не колеблется, не медлит, не мнется. Тут же разбегается и запрыгивает мне на спину. Обвивает руками мою шею, ногами – пояс. Я несу ее и пытаюсь навсегда и в точности запомнить чувство того, как ко мне жмется Харпер.

На этот раз гости не изображают благопристойность, не ведут вежливых бесед, как вчера. Все набиваются в катер, наверняка бесшабашно превысив максимальное число пассажиров. Остин вдребезги разносит тишину над озером, включив на переносной колонке рэп на полную громкость. Амелия и Тео устраиваются на небольшом почетном месте впереди, и многочисленные подклады платья невесты укрывают собой сиденье почти целиком.

Когда мы поднимаемся на катер, Харпер слезает с моей спины. Ее тут же зовет Кристина для совместного фото подружек невесты.

Я сажусь рядом с Джаредом, тот вручает мне банку пива и предлагает тост. Мы чокаемся и делаем по глотку. Ожидаем, когда мини-фотосессия закончится и катер тронется.

– Как я рад, что мы с тобой познакомились, чел, – говорит мне Джаред.

– Взаимно, – отвечаю я.

– Если честно, я страшно завидую Тео. Такого свояка себе отхватил!

Я в недоумении уставился на Джареда. Для того чтобы Тео стал моим свояком, недостает крайне важного компонента. Он женат на одной из сестер Уильямс, а я – нет.

– Я не… мы не… то есть я и Харпер не… – От намека Джареда я начинаю заикаться как идиот.

Я никогда всерьез не задумывался о браке. Для меня это всегда было понятием абстрактным, туманной возможностью для не менее туманного будущего. Я не испытывал привязанности ни к одной девушке – и уж тем более к той, с которой до прошлой недели десять лет даже не общался. Я думал, что все это прекрасно понимают – а вовсе не полагают, что на горизонте маячит еще одна свадьба.

Джаред улыбается:

– Мы с Саванной такое тоже не обсуждали. Просто похоже, что в будущем вы поженитесь.

К счастью, я не успеваю ни выдавить еще что-то нечленораздельное, ни спросить, с какого перепуга у Джареда такие мысли, – к нам подходит Саванна. Она плюхается к парню на колени, отчего розовый напиток в ее бокале проливается и течет по руке.

– О чем болтаете, мальчики?

– Да о своем, мужском, – отвечает Джаред и легонько, незаметно мне подмигивает.

Я немного улыбаюсь и делаю глоток холодного пива.

Предположение парня застало меня врасплох. А еще меня пугает то, что такая перспектива меня не тревожит. И даже не потому, что наши с Харпер отношения временные и фальшивые, а завтра и вовсе должны навсегда завершиться. Я поражен тем, насколько ясно могу представить для нас такое будущее, то, как наш с ней совместный путь будет отличаться от того, что было с другими девушками. Раньше меня буквально корежило при одной мысли, что ради отношений придется чем-то жертвовать, – а с Харпер подобное кажется манящей возможностью, которую я точно не упущу.

– Тут не занято?

Не дожидаясь ответа, Харпер усаживается на меня. Я удивленно выдыхаю – но этот звук переходит в негромкий стон, когда девушка прижимается ко мне облаченным в атлас прекрасным телом. Устраивается на коленях, утыкается лицом в шею, ставит босые ноги мне на бедро. Харпер обнимает меня, льнет ко мне, словно любимый уютный плед.

Когда я на арене, я словно закрываю глаза и уши. Не вижу толпы, не слышу ее криков. Для меня существует лишь одно – победа. Остальное только отвлекающие факторы.

И тут я впервые ощущаю подобное в обычной жизни. Я понимаю, что вокруг происходит многое: смеются люди, играет музыка, светятся экраны телефонов. Однако все мое внимание сосредоточено на Харпер.

Я позволяю себе расслабиться, раствориться в этом ощущении. Забираюсь ладонью под разрез, который идет по подолу Харпер, – под моими пальцами голая кожа ее лодыжки, и я веду рукой вверх. Чувствую, как девушка замирает, сбивается ее дыхание, но лица не вижу. Смотрю вперед, на заходящее солнце, будто не замечая ее реакции. Однако Харпер знает, что я притворяюсь, – единственная из присутствующих, поскольку чувствует мою эрекцию. Кроме меня, никто не видит, как быстро дергается пульс на ее шее, не ощущает жар между ее ног – я замечаю его, когда ладонь, скрываемая платьем, поднимается совсем уж высоко.

Для нас это – личный, тайный момент среди всеобщего ажиотажа.

Я опускаю взгляд – и в тот же момент поднимает голову и Харпер. Ее щеки постепенно заливаются румянцем, и картина эта более прекрасна, чем закат над озером…

* * *

Мы уже почти вернулись в тент – и тут у меня звонит телефон. Тех, кто знает этот номер, немного, а тех, кто может набрать его ночью в субботу, – еще меньше. Я вытаскиваю телефон из кармана, смотрю на экран… и стоит мне увидеть это слово, как в животе все сворачивается.

– Я отвечу – звонок важный, – говорю я топающему рядом Джареду. Харпер ушла вперед с Амелией и другими подружками невесты.

Джаред кивает и присоединяется к остальной компании. Я же разворачиваюсь и бреду обратно к озеру, а затем отвечаю:

– Мам?

– Боже мой, Дрю, ты где? На концерте?

– Да просто на тусовке.

Если я скажу маме, что я на свадьбе Амелии, последует куча вопросов. В том числе о том, почему я туда поехал, – а я толком и не знаю, что ответить.

– Какой?

– Мам, ты чего звонишь в одиннадцать ночи? Вы же с папой в десять ложитесь.

На том конце линии повисает пауза. Сердце у меня подскакивает.

– Мам?

– Дрю, с ним все нормально. После ужина ему стало плоховато, поэтому я отвезла его в больницу. Сейчас проводят диагностику. Пока все в порядке. Просто лучше на всякий случай положить его в стационар.

– Вы что, в гребаной больнице?!

Я сжимаю рукой волосы. Сердце отдается в ушах.

В мыслях – лишь прошлый раз, когда мама звонила с подобными новостями. Она пыталась смягчить удар фразами вроде «повезло», «замечательное качество лечения», «идет на поправку» – а на деле после инсульта папа не справлялся даже с простыми действиями. Получаться у него стало только недавно.

– Эндрю, следи за выражениями.

– Прости, – выдыхаю я. – Я просто… просто переживаю. Пожалуйста, не скрывай такое от меня.

– Не хотела говорить, пока не выяснили точный диагноз. Дрю, ты бы все равно ничего не смог сделать.

– Я мог побыть рядом, мам.

– Я вот сейчас тебе рассказываю, – с легкой дрожью в голосе говорит мама.

Я тяжело выдыхаю. Какой же я подонок! Сейчас только еще больше нервировать маму не хватает.

– Хорошо. Утром сразу поеду к вам.

Из маминого голоса тут же исчезает беспомощность.

– Дрю, милый, до твоего сезона в Сиэтле осталось всего ничего. Лучше отдохни…

– Утром приеду к вам, – повторяю я.

Она вздыхает, но решает со мной не спорить:

– Хорошо. Люблю тебя, сыночек.

– И я тебя люблю, мам. И папе это передай, ладно?

– Конечно!

– Спасибо. Пока.

– Пока, сыночек.

Мама кладет трубку. Я останавливаюсь у берега и опускаю ладонь с телефоном, слегка раскачивая ею. Смотрю на темную гладь озера: меня так и распирает сделать что-нибудь безрассудное, например швырнуть телефон в воду.

Эта неделя выдалась лучшей за долгое время. Я не хотел, чтобы она заканчивалась, почти с того момента, как приехал. Быть у озера прекрасно, но я знаю: все дело в Харпер. Я впервые не мечтаю вернуться в Сиэтл и начать готовиться к сезону. Мне хочется провести с ней больше времени. Поговорить после свадьбы, объяснить, что Кэт для меня ничего не значит. Что всего за несколько дней Харпер проникла в мое сердце больше, чем любая другая девушка за всю мою жизнь.

Теперь же я понятия не имею, что будет дальше. Мама очень выборочно сообщает мне о состоянии здоровья папы – и то не всегда. Конечно, я прекрасно знаю, что побуждения у нее самые лучшие. Она из родительской заботы пытается оградить меня от всего страшного в этом мире. Однако в итоге я только больше переживаю: насколько ужасной может оказаться правда?

Я думал, что до возвращения в Сиэтл у меня останется еще немного времени. Я не предполагал, что проведу его с Харпер, – однако мог ей это предложить, как своего рода доказательство искренности моих чувств перед разлукой. Теперь же я с большой вероятностью проведу остаток лета в Бостоне. И пусть неделя и выдалась замечательной, опыт прошлых отношений ясно дал мне понять: девушки не любят парней, которые видятся с ними раз в сто лет.

Харпер, судя по всему, жизнью довольна: у нее есть квартира, лучшая подруга – соседка, книга, о которой она никому не рассказывает. Я уж точно не хочу заканчивать наш роман на неловкой ноте. Даже если Харпер захочет продолжить… все вот это, шанс, что мы выдержим недели или даже месяцы разлуки, крайне мал.

Я не люблю рисковать ни в чем, кроме хоккея. Так что, сунув руки в карманы, иду обратно – туда, где светятся гирлянды и звучит музыка. Живот крутит от множества переживаний.

Харпер я замечаю почти сразу; она привлекает мое внимание, словно гирлянды на деревьях – мотыльков, муза – художника, а слово – писателя. Сейчас она общается с каким-то незнакомым мне парнем, оживленно машет руками, подчеркивая свою мысль в разговоре. Парень в ответ улыбается и смотрит на Харпер так, будто в жизни не видел ничего прекраснее.

Я подхожу ближе. В груди темной пружиной сжимается ревность – тяжелая, чуждая. Девушки, с которыми я встречался раньше, были мне симпатичны. Нескольких из них я в теории мог бы полюбить – когда-нибудь, в будущем, если задаться такой целью. Но, глядя, как они общаются с другими парнями, я никогда не ощущал такого. Меня наполняют собственнические чувства – горячие, гневные.

Харпер смотрит на меня и улыбается иначе, мягче.

– Привет! Это Маркус – кузен Тео. Маркус, это мой парень – Дрю.

Меня удивляет, насколько легко она меня так назвала, – прежде Харпер это слово не использовала.

– Будем знакомы, Маркус. – Я пытаюсь изобразить радость, но выходит так себе.

Этот парень – родственник Тео. Значит ли это, что он считает Харпер частью семьи? Судя по широченной улыбке – вряд ли.

Я убеждаю себя, что это не мое дело. Однако раздражение совершенно никуда не уходит.

– Можем поговорить? – спрашиваю я Харпер.

– Да, конечно.

Харпер в непонимании морщит лоб, а затем спокойно смотрит на Маркуса.

– Приятно было пообщаться.

– Взаимно, – отвечает он, глядя только на нее.

Я стискиваю зубы, уговаривая себя, черт возьми, успокоиться. Затем разворачиваюсь и молча иду к выходу из тента. Харпер следует за мной. Останавливаемся мы у одной из самых крупных сосен, ствол которой обернут тысячами мерцающих лампочек.

– Папу положили в больницу.

Недоумение на лице Харпер тут же сменяется волнением – она бледнеет, а между бровей появляется складка.

– Ужас какой! Как он сейчас?

– Не знаю. Вроде бы в порядке. Ну, так по маминым словам. Но она… скажем так, не всегда говорит мне правду насчет такого. Например, когда у папы случился инсульт, она какое-то время молчала. Рассказала только после того, как врачи передали, что со временем он оправится. Я понимаю, почему она так поступает, но я просто… – Я тяжело выдыхаю. – Из-за этого я всегда предполагаю худшее, понимаешь?

Харпер медленно кивает, переваривая услышанное.

– Я сказал маме, что приеду утром. Так что пойду соберу вещи и попробую поспать, чтобы встать пораньше.

Девушка снова кивает, на этот раз чуть быстрее.

– Конечно. Обязательно. Я понимаю.

– Прости, если…

– Дрю, не извиняйся. После всего, что ты сделал… приехал сюда, купил костюм, явился в принципе, до сих пор остался. О чем я… да. Собирай вещи и ложись спать.

Харпер говорит все, что на уме, запинается. Это мило. Я бы улыбнулся – не сдавливай мою грудь сейчас стальной кулак, мешающий дышать. Меня сковывает тревога. Вдруг папе хуже, чем сказала мама? Да и Харпер мне бросать не хочется. Но выбора в обоих случаях у меня нет.

Харпер кусает нижнюю губу:

– Тебе… помочь? Побыть рядом?

– Да я быстро соберусь, а потом сразу лягу. Лучше останься с гостями, развлекись на свадьбе. Сегодня твоя сестра вышла замуж.

– Хорошо.

Кажется, мой ответ не вызвал у Харпер облегчения – наоборот, огорчил. И тут я понимаю: возможно, я страшно накосячил. Ведь я хочу принимать от Харпер все, что она желает мне дать, а по моим словам вышло, будто мне это не нужно. На деле же мне трудно соглашаться на помощь. А еще я знаю: чем больше времени проведу с Харпер, тем сложнее будет покинуть ее завтра.

– Харпер! Амелия сейчас бросит букет!

Я даже не оборачиваюсь посмотреть, чей это голос. Всю неделю то и дело кто-то пытается привлечь ее внимание – и я уже нисколько не удивляюсь.

Однако Харпер остается на месте.

– Попрощаемся утром? – спрашивает она, покусывая губы, на которых почти не осталось помады.

– Не хочешь выспаться? – подшучиваю я, пытаясь разбавить атмосферу. – Наверняка ляжешь поздно.

На лице Харпер нет и тени улыбки. Голос остается прежним – серьезным.

– Обязательно разбуди меня перед отъездом.

Я сглатываю. Кажется, Харпер чувствует все то же, что и я, – и от этого голова идет кругом. А вдруг мне следует хоть отчасти рассказать о том, что на душе?

– Хорошо. Разбужу.

– Харпер! – снова кричит кто-то.

– Иду, – отвечает она, а затем берет меня за руку и крепко сжимает. – Дрю, с ним все будет хорошо.

Я киваю, чувствуя, как в горле снова встает комок – и от утешения, и от понимания того, что, по мнению Харпер, я переживаю только из-за папы, а она сама тут ни при чем.

Харпер отпускает мою ладонь – и вновь исчезает в веселом гуле празднования. Я краем глаза смотрю на компанию девушек на танцполе, а затем ухожу от тента и направляюсь в главное здание. Оно совершенно пустое – ощущение странное.

Я прохожу через гостиную, поднимаюсь по лестнице, держась за поручень – жалкая попытка продлить путь до нашей с Харпер комнаты.

Внутри царит настоящий бардак. Ни я, ни она, однако, не отличаемся любовью к порядку.

Одежда раскидана. На всех доступных поверхностях сохнут купальники. Кровать не застелена.

Я достаю свою сумку из угла, куда ее убрал. Методично разбираю привезенную с собой одежду: складываю ее в стопки, а затем утрамбовываю в сумку. Вещи Харпер я тоже аккуратно складываю – хочу чем-то занять руки. Разобравшись с одеждой, иду в ванную и забираю предметы личной гигиены. Чищу зубы, упаковываю зубную щетку и пасту. После ставлю телефон на зарядку и проверяю, нет ли сообщений от мамы. Ни одного. Затем смотрю часы приема в больнице – с девяти.

Отсюда до центра Бостона – три с половиной часа. Выехать надо в пять тридцать. От одной мысли накатывает усталость. Вчера я спал плохо: сначала долго ждал, пока Харпер вернется, а потом заснул, прежде чем это случилось.

Я выключаю свет, раздеваюсь до боксеров и залезаю в постель. Закрываю глаза. Вот бы отключить мысли и сразу заснуть! В голове миллионы вопросов без единого ответа – и так по кругу. Издалека еле слышно доносятся звуки празднования.

Спустя какое-то время я решаю проверить телефон. Час сорок пять. Я, видимо, так и не заснул. Харпер до сих пор нет, а в доме – ни звука. Судя по всему, свадьба до сих пор продолжается.

Я включаю свет и снова одеваюсь. Какой смысл лежать в кровати, если я все равно не усну?

Напоследок прибравшись в комнате, сажусь на диван. Уезжать, не попрощавшись с Харпер, кажется неправильным. Поэтому я листаю соцсети на телефоне, пока не слышу, как поворачивается ручка двери. В половине третьего.

Дверь распахивается, и в комнату заходит Харпер. Оглядывает голубыми глазами комнату. Кровать. Стопку своей аккуратно сложенной одежды. Сумку у моих ног. Меня на диване.

Я встаю:

– Привет.

– Привет.

Туфли со стуком падают на пол. Харпер снова босиком.

– Ты уже все собрал, – подмечает девушка.

– Все равно не усну – почему бы не уехать сейчас? Доберусь сначала до дома родителей, а потом, когда больница откроется для посетителей, направлюсь туда.

– Да. Конечно.

Харпер проводит рукой по волосам, окончательно распуская то, что осталось от профессиональной прически. Я предпочитаю, когда они взлохмачены.

– Мама больше не звонила? Не писала?

– Нет. Надеюсь, это и хорошо.

– Да. Скорее всего, – кивает Харпер.

Мы стоим и смотрим друг на друга. Между нами – столько всего недосказанного. По крайней мере, у меня точно.

– Что ж… спасибо, что позвала меня на недельку. Рад был выполнить твои требования: не гладить шорты и заниматься достойным видом спорта.

Харпер закатывает глаза – и уже кажется менее потерянной, более похожей на себя.

– Мы оба знаем, что это ты помог мне, Галифакс. Тебе спасибо.

– Да где я помог? Ты бы и без меня справилась.

И я говорю это честно. Харпер куда сильнее, чем считает сама.

Я столько всего хочу ей сказать! О ее отце, о книге, обо всем, чем она поделилась со мной на этой неделе. Но меня не оставляет страх, что это прозвучит неискренне, и одно упоминание разрушит волшебство пережитых моментов, лопнет его, словно мыльный пузырь.

Харпер дергает плечом:

– Кто знает.

Она делает шаг вперед и обнимает меня – жмется, как вечером на катере, когда я совершенно иначе представлял нашу последнюю ночь в этой комнате.

– Всего тебе хорошего, Дрю.

– И тебе, Харпер.

Я прижимаю к себе девушку в ответ. Объятия получаются долгими – не такими, как при простом прощании двух друзей. Ни она, ни я не хотим отпускать друг друга. Так мы и стоим, пока внизу не хлопает дверь. Мы оба аж подскакиваем.

– Что, праздник кончился?

Харпер чуть отстраняется, перебирает браслеты на запястье. Металл звенит, и еще с минуту в комнате больше не раздается ни звука.

– Видимо.

Я выдыхаю:

– Что ж, мне пора. Передай всем «пока» от меня?

– Обязательно.

Я не спрашиваю, что еще Харпер им скажет. Мы никогда не обсуждали, как официально «завершим» отношения. Теперь эта ноша ляжет целиком на ее плечи – ведь объяснять все надо ее друзьям и родственникам, а не моим. Людям, которых она встретит вновь, в отличие от меня. Еще одна причина, по которой Харпер не стоит меня благодарить, – мне наше соглашение наверняка принесло намного больше хорошего, чем ей.

Я поднимаю сумку и закидываю ее на плечо.

– Будешь в Сиэтле, маякни мне, ладно?

Харпер слегка улыбается:

– Ага. А ты расскажи, в порядке ли папа.

– Хорошо.

Я крепче сжимаю нейлоновый ремень сумки. Резко вспоминаю причину моего срочного, внезапного отъезда и осознаю его неминуемость.

Я заставляю себя двинуться – мимо Харпер, к двери. Быстро открываю и закрываю, после чего оказываюсь в пустом коридоре и больше ее не вижу. Прислушавшись, я, кажется, могу уловить, как она занимается чем-то в комнате. Однако делаю над собой усилие и иду дальше, пока не оказываюсь настолько далеко от двери, что даже обманывать себя больше не могу.