Глава семнадцатая. Дрю

Я подъезжаю к дому родителей в самом начале седьмого утра. Свет на первом этаже горит во всех окнах. В пробку я не попал (что неудивительно), но ехал медленнее, чем обычно, особенно по извилистым загородным дорогам Мэна. Я знал, что путь до родного штата займет немало времени.

Изначально после свадьбы я собирался вернуться в дом в Порт-Хэвене. Однако никаких важных вещей там не осталось, поэтому заезжать туда по дороге к родителям смысла не было. Лучше пусть мой следующий визит в тот дом станет последним, по крайней мере пока что.

Я выхожу из машины и тут же понимаю, что день будет жарким. Я уже скучаю по более прохладному климату Мэна – тени сосен, ветерку с озера. Здесь воздух плотный и липкий, жара с предыдущего дня так и не спала за ночь.

Я забираю с заднего сиденья сумку и по кирпичной дорожке направляюсь к дому, где вырос. Он ничуть не изменился: солидный экстерьер, тщательно продуманный сад. Мой папа скрупулезно стрижет газон, регулярно сеет новую траву, добавляет удобрения. Зеленая лужайка – его истинная гордость. Мама же обожает цветы: выбирает ароматные бутоны, что привлекают ее любимых птиц, а затем выращивает их, превращая клумбы вокруг дома в разноцветные фейерверки.

Раньше, когда я приезжал домой летом, и мама и папа обычно были во дворе и ухаживали за садом. Сейчас я бы отдал что угодно, лишь бы снова увидеть эту обыденную картину!

Я звоню в дверь вместо того, чтобы достать ключ, который лежит под цветочным горшком слева от двери. Зная маму – ей и так очень страшно ночевать дома одной, – не хочу пугать ее еще больше своим внезапным появлением.

Спустя пару секунд дверь открывается. Стоит маме меня увидеть, ее взгляд становится не таким тревожным.

– Дрю!

Я заставляю себя улыбнуться:

– Привет, мам.

Она подходит ближе и крепко меня обнимает. Ростом мама едва достает мне до плеча. По какой-то шутке генетики я даже выше отца.

– Во сколько ты выехал? – первым делом спрашивает она и по-матерински осматривает меня с ног до головы.

– Рано. Не мог уснуть. Решил, что лучше поеду домой – сможем вместе отправиться в больницу.

Стоит мне произнести слово «больница», как на лице мамы вновь появляется тревога.

– Тебе еще что-нибудь сообщили? – спрашиваю я.

Она качает головой:

– Они позвонят, только если состояние твоего отца изменится. Поэтому хорошо, что новостей нет.

Неведение тоже не слишком успокаивает. Однако маме это точно не стоит говорить. Поэтому я просто захожу в прихожую, продолжая улыбаться.

– Посетителей принимают с девяти?

– Да.

– Хорошо. Тогда я пойду в душ.

Мама кивает:

– Ты проголодался?

– Не особо.

– Поняла. Я все равно что-нибудь приготовлю – на всякий случай, – улыбается мама.

– Хорошо, – говорю я и направляюсь к лестнице.

– Дрю?

– Да?

Я смотрю на маму – она стоит там же, где и раньше.

– Спасибо, что приехал.

– Мам, ты чего! Не за что.

Мама улыбается, коротко кивает, а затем идет на кухню. Я же стою не двигаясь и смотрю ей вслед.

Я не выбираю, где мне играть. Изначально меня взяли во Флориду, а через пару лет перенаправили в Сиэтл. Мне повезло – с тех пор я никуда не переезжал. В Сиэтле мне все нравится: и сам город, и команда. Вот только он далеко от близких мне людей.

Постояв как столб еще пару секунд, я направляюсь наверх.

Я предлагал купить родителям дом ближе к Сиэтлу, однако они всегда отказывались: просили не тратить зря деньги и настаивали, что, приезжая ко мне в гости, лучше уж снимут жилье или просто побудут у меня. Да и вся их жизнь здесь – друзья, знакомые места.

В детской я всегда испытываю некое странное чувство – будто переместился в прошлое. Подписанные папки с моими сочинениями из старшей школы. Кофта команды моего колледжа в рамке на стене. Конструкторы LEGO, которые собирал в детстве.

Я бросаю сумку на кровать, открываю ее – и тут же понимаю, что почти все вещи в ней грязные. Я покидаю комнату и подхожу к перилам, которые ограждают площадку рядом с лестницей.

– Мам?

– Да? – кричит она в ответ.

– Можно я закину вещи в стирку?

– Конечно, – отвечает мама.

Она удивлена – это очевидно, хотя она почти на другом конце дома. Ведь там, где я намеревался жить всю неделю, – в доме в Порт-Хэвене – есть и стиральная машина, и сушильный шкаф. В «Сосновом бору» не было ни того, ни другого. Ну, по крайней мере, я не спрашивал.

Я тяну сумку по коридору и открываю дверцу, за которой стоят стиральная машина и сушилка. Достаю футболки и плавки и комом пихаю их внутрь. Беру спортивные штаны – и тут что-то выпадает из кармана. Я наклоняюсь, чтобы поднять предмет, и замираю. Это салфетка с узором из лобстеров. Я помню, как запихнул ее в карман и все, что было после.

Салфетку надо бы выкинуть, однако я кладу ее в наружное отделение сумки. Затем достаю остатки грязной одежды и запускаю стирку.

Помывшись и переодевшись в чистое, я направляюсь вниз. Из кухни доносится аромат яичницы с беконом. Несмотря на тревогу, живот у меня начинает урчать. Я захожу на кухню; мама стоит у плиты.

– Порошок нашел? Все нормально? – спрашивает она.

Я утаскиваю с тарелки ломтик бекона.

– Мам, я умею стирать.

– Что-то непохоже! Приехал с целой кучей грязного белья, прям как из колледжа! Боюсь спросить, в каком состоянии дом на Эшленд-авеню.

Я закатываю глаза:

– Я там прибрался перед тем, как уехать. На прошлых выходных.

– На прошлых выходных?

– Ага.

– И где ты провел неделю?

– На озере Полсон.

– На озере Полсон? И чем ты там занимался?

– Праздновал свадьбу Амелии Уильямс. Церемония была прошлым вечером – тот самый «концерт».

– Амелия Уильямс… это дочка Пола и Франчески?

– Да.

– Как вообще вышло, что тебя позвали?

– Случайно встретился с Харпер в Порт-Хэвене. Они так и не продали свой дом, знаешь?

– Знаю, – кивает мама.

– Ну, мы пообщались, рассказали друг другу, как жизнь. Харпер упомянула свадьбу и то, что пары у нее нет, так что я… предложил ей свою компанию.

– О, правда? – мама хитро улыбается. Я очень рад, что она отвлеклась от переживаний, но чувствую: сейчас меня начнут поддразнивать. – Ты был по уши влюблен в эту девочку.

– А вот и нет! – машинально отпираюсь я. И лгу. Не просто был – влюблен по сию пору. И по самые уши!

– Как скажешь, милый, – отвечает мама, и ее улыбка становится шире.

– В общем, поэтому я и не стирал вещи. Возможно, на турбазе и была стиральная машина, но одежды у меня было много, так что до сегодняшнего дня это меня особо не волновало.

– А как прошла свадьба?

– Хорошо. Муж Амелии, Тео, – классный парень. Да и отмечали мы прямо на берегу озера. Там красиво.

– А Харпер?

Я беру еще ломтик бекона.

– В смысле?

– Она красивая?

– Мам…

– Я не видела ее с тех пор, как ей было семнадцать. Мне правда интересно.

Я жую и глотаю бекон. Будто, если я помедлю с ответом, что-то изменится.

– Ага. Она красивая.

– Вы еще увидитесь?

– Вряд ли.

Горечь правды напрочь портит вкус хрустящего мяса.

– Почему?

– В смысле почему? Мам, я живу в Сиэтле, а она – в Нью-Йорке. Нам будет… сложно. У нас не было ничего серьезного. Так, поразвлекались недельку.

– Хм-м, – протягивает мама. – Обычно ты мне о своих развлечениях не рассказываешь!

– Боже, – простанываю я. – Забудь.

Глаза мамы лукаво поблескивают. Она выключает плиту и кладет на уже начатую мною тарелку бекона яичницу.

– Ладно, молчу-молчу. Только добавлю одно: когда речь идет о любви, удобство не главное.

Завтрак проходит спокойно и непринужденно. Мама рассказывает мне, что произошло за несколько недель с моего последнего визита. О том, как они с папой побывали на открытии галереи, о турнире по гольфу, где отец принимал участие.

Когда мы забираемся в машину и отправляемся в больницу, вновь начинаем переживать. Я сижу за рулем и краем глаза вижу, как мама теребит руки. Ее тревога аж физически ощущается в салоне автомобиля.

Мы добираемся до места, и тут уже мамина очередь показывать дорогу. Она проводит меня по лабиринту коридоров – и вот мы у палаты, где лежит папа. Я не успел спросить маму, предупредила ли она его о моем приезде; едва мы заходим в палату, я понимаю, что нет. Стоит папе увидеть меня, он аж сияет от радости – и тут же стыдливо отводит взгляд.

– Я же просил его не беспокоить! – бурчит он маме. – Врачи говорят, что со мной все нормально, уже выписывают.

Я смотрю на папу – и гора, лежавшая на плечах со вчерашнего маминого звонка, наконец-то спадает. Судя по папе, с ним действительно все в порядке. Он даже одет не в больничный халат, а в обычную летнюю одежду: брюки и рубашку поло.

– Беспокой меня сколько хочешь, пап, – говорю я и подхожу к постели, чтобы обнять его.

Он крепко прижимает меня к себе.

– Тебе надо тренироваться и отдыхать, а не по больницам шататься, – отвечает он.

Я выпускаю отца из объятий и снова смотрю на него – уже вблизи.

– Ты уверен, что все хорошо?

Он кивает:

– Меня уже час как выписали. Сейчас собирался звонить твоей маме.

В палату заходит медсестра с папкой-планшетом в руках:

– Мистер Галифакс, подпишите еще несколько форм и можете идти.

Отец кивает, берет планшет и вытаскивает из зажима ручку. Он переворачивает страницу – и тут медсестра замечает меня. Я буквально вижу, как преображается ее взгляд.

– Вау! Вы же Дрю Галифакс!

Сквозь шуршание ручки по бумаге раздается папин смешок. Он всегда радуется, когда люди меня узнают, – то ли считает это забавным, то ли просто еще не привык. Его ладонь замедляется, оканчивая подпись.

– Выходит, ты хоккеем увлекаешься, Абигейл?

Конечно, он успел узнать, как зовут медсестру! Мой папа бы и с кирпичной стеной общий язык нашел!

– Да, – отвечает медсестра.

Она поглядывает на меня не только с восхищением, но и с интересом. Молодая, симпатичная, энергичная блондинка. Однако у меня эта девушка никаких чувств не вызывает. Я могу ответить ей лишь вежливой улыбкой.

Папа дальше подписывает бумаги и попутно болтает с Абигейл. К счастью, ни о хоккее, ни обо мне речь больше не заходит.

Я удаляюсь в угол палаты и достаю из кармана телефон. Нажимаю на имя Харпер. Смотрю на мигающий текстовый курсор и кусаю щеку, обдумывая, что бы написать.

Дрю: «С папой все хорошо. Его уже выписывают».

Я не жду мгновенного ответа. Сейчас самое начало десятого, а Харпер ни разу за поездку до десяти не вставала. Кроме того утра, когда мы вместе пошли на рыбалку.

Однако Харпер тут же лайкает сообщение. Затем внизу появляются три точки – она что-то пишет! Но они тут же исчезают. Вновь появляются, вновь исчезают. От волнения в животе все сжимается.

– Дрю?

Я поднимаю взгляд. Родители с любопытством смотрят на меня. Абигейл, видимо, ушла.

– Готов ехать домой? – спрашивает мама.

– Да-да. Идем.

Я выключаю телефон и сую его в карман. Жду вибрации. Мы оставляем запах антисептика и лампы дневного света позади, телефон все молчит.

Воздух на улице жаркий и влажный – но хотя бы свежий.

Мама забирается на заднее сиденье, а папа – на переднее. Раньше отец бы настоял вести машину сам, но теперь без возражений устраивается рядом со мной. Я рад, что он осознаёт свои возможности – или хотя бы привыкает к ним. И в то же время понимаю: в следующий раз диагноз может оказаться другим. Жизнь коротка и невероятно ценна!

По дороге мы попадаем в кучу пробок и к дому подъезжаем только через час. И за все это время на телефон не приходит ни одного сообщения.

Наверное, я мог – должен был! – спросить Харпер о чем-то. Например, о том, как прошел остаток торжества или когда она вернется в Нью-Йорк. В чем в чем, а в вопросах романтики тренировок мне явно недостает – как бы смешно это ни звучало.

Едва мы заходим в дом, мама начинает хлопотать вокруг папы. С ним здесь уютнее – дом не кажется пустым, как когда я приехал утром.

Мама идет наверх, а я – на кухню. Папа следует за мной.

– Готов к матчу против Лос-Анджелеса? – спрашивает он, пока я наливаю себе воды. – Это ж совсем скоро!

Я смотрю на холодильник. На нем, закрепленное двумя магнитами, гордо висит расписание игр «Вульфс».

– Да, готов.

Папа прислоняется к тумбе:

– Ты не радуешься началу сезона.

– Еще как радуюсь!

– А твое лицо, сынок, говорит другое.

Я закатываю глаза:

– Просто… кое-кого встретил.

Нет, все это звучит не так. Харпер не «кое-кто». И мы не просто встретились. Мы с папой никогда особо моих девушек не обсуждали – разве что он изредка поддразнивал меня, когда я был помладше. Да раньше мне и не хотелось говорить о девчонках – вплоть до недавних пор. Но папа, вопреки моим ожиданиям, удивленным не выглядит.

– Тебе мама рассказала? – спрашиваю я.

– Только упомянула какую-то девушку, без подробностей.

– Когда успела? – Я ведь никуда от них не отходил!

Папа усмехается:

– Утром ты витал в облаках.

Я вспоминаю о сообщении, на которое Харпер так и не ответила – лишь прочитала.

– Вряд ли у нас с ней что-то выйдет.

– Полагаю, она живет далеко от Сиэтла?

Я киваю:

– Ага. В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? Так пригласи ее сюда, познакомь со мной и мамой!

– Вы ее и так знаете. Это Харпер Уильямс.

– Харпер Уильямс? – папа сначала удивляется, а потом печально вздыхает: – Дочь Пола?

Я сглатываю комок в горле и киваю:

– Ага.

– Я все думал, что потом случилось с его семьей.

– Они… в порядке.

Тут у меня звонит телефон. Я стремительно выхватываю его из кармана и… на экране совсем не то имя, которое я ожидал.

– Погоди, я отвечу, пап, – говорю я.

– Давай! – кивает он.

Я отодвигаю дверь и выхожу на террасу позади дома. Смотрю на качели, которые родители поставили, еще когда я едва начал ходить, и так и не убрали. Наверное, берегут для моих детей. Возможно. Раньше такая мысль мне в голову ни разу не приходила.

– Привет, Кэт.

– Дрю! – высоким, радостным голосом отвечает девушка. – Как дела?

«Мне грустно. Я устал. Я в растерянности».

– Нормально. А у тебя?

– Чудесно! Ты видел мое сообщение? Я скоро приеду в Сиэтл.

– Да, видел. Извини, что так и не ответил. Я просто…

– Да не переживай! Знаю – ты постоянно занят. Просто хотела рассказать. Надеюсь, сможем увидеться?

Я щипаю себя за переносицу и выдыхаю:

– Кэт, послушай. В моей жизни ничего не поменялось. Я по-прежнему…

– Дрю, я еду в Сиэтл смотреть квартиры. В том филиале наконец-то открылась вакансия. В конце сентября выхожу на работу!

– Поздравляю, – говорю я.

– Ты вроде искал жилье у набережной? Я подумываю тоже остановиться где-то там. Вот в Фениксе никаких видов на воду нет. Меня уже достало жить в пустыне.

– Да, в пустыне с водой так себе, – выдаю я совершенно тупую фразу. – Слушай, Кэт…

– Дрю, давай начнем с малого. Погуляем пару раз и посмотрим, как все пойдет. Знаю – расписание у тебя жесткое. В этот раз постараюсь отнестись с пониманием.

– Я влюблен в другую девушку, – срываюсь я.

Повисает долгая пауза. Затем Кэт спрашивает:

– У вас все серьезно?

Вряд ли. Кто влюбляется за неделю? Только дураки. Однако я думаю о смехе Харпер. Ее глазах, ее насмешках. Судя по всему, я и есть дурак.

– Да.

– Оу.

– Прости меня, – извиняюсь я и даже не знаю, за что.

Мы расстались почти год назад. За прошедшее время я ни разу не намекал Кэт, что хоть как-то заинтересован в отношениях с ней. Однако мне все равно стыдно. Чужой боли радуются только психопаты.

– Нестрашно, – отвечает Кэт. – Рада за тебя.

– Спасибо, – не менее фальшиво говорю я. – Все равно пересечемся как-нибудь, да?

– Наверное.

– Пока, Кэт.

– Пока, Дрю.

Я вешаю трубку и молча стою, глядя на двор. А затем направляюсь в дом.