Глава 14

4 — 5 июля 1859 года

За кустами ивы, как я и предположил, был небольшой заливчик. Даже не залив, а глубокий врезавшийся в берег овраг, шириной около пяти метров, заполненный водой с прямым выходом в реку. И вот на его берегу и расположились три крестьянки. Молодые девицы, не намного старше меня. Две уже скинули свои сарафаны и нагишом плавали в воде. Только головы над водой торчат, а об отсутствии нижнего белья можно догадаться, когда-то она, то другая ныряли в воду, пытаясь достать до дна. Их попки в этот момент как поплавки показывались над поверхностью, будоража мое воображение. Третья сидела на берегу и что-то плела из собранных тонких ивовых прутьев.

— Глаша, да бросай ты это дело, потом закончишь! — весело крикнула ей одна из плескавшихся девиц.

Светловолосая, худенькая с веснушками на лице.

— Да, Глаш, никуда от тебя твоя корзинка не денется. Выходной же! — повторила за светловолосой вторая пловчиха.

Эта была покрупнее. Гораздо — по объему так две таких, как светловолосая в нее войдет. Но жира при этом в ней не было, просто кость широкая, да сама по себе она крупная. Шатенка, с носом — картошкой.

— Мне немного осталось, — отвечала Глаша. — Да и сами знаете, мне приданое собирать надо.

— Ой, хватит уже хвалиться, что к тебе Пронька посватался! — скривила носик светловолосая.

— И ничего я не хвалюсь, — возмутилась Глаша. — Но ведь и правда — надо приданое собирать. А вдруг, откажется? Это тебе легко, Аленка, тебя пока никто не звал, — отвечала девушка светловолосой.

— Скучная ты, — нахмурилась Аленка. — И тебе батька приданое должен собирать, а не ты сама.

— А то ты моего отца не знаешь, — нахмурилась Глаша.

— Ну и кукуй на берегу! — надулась Аленка.

— Ничего, — утешила ее «широкая» подруга, — и нас позовут. Таких женихов получим, что Глаша обзавидуется!

— Неча мне завидовать вам, — фыркнула девица, откладывая плетение и скидывая сарафан.

Я аж дыхание затаил — у Глаши под ним тоже ничего не оказалось, а фигурка была на загляденье. Лишь худоба немного ее портила.

— Вот сейчас я тебя догоню, Дашка, и покажу, как мне такие гадости говорить! — с азартом сказала Глаша и кинулась в воду.

Девицы весело завизжали и принялись убегать от подруги. Мне бы или выйти, да показаться им на глаза. А лучше — и вовсе уйти по-тихому. Некрасиво как-то вот так подглядывать. Но молодое тело словно отключило робкий голос разума, и я остался на месте. С каждым днем мне все тяжелее и тяжелее сдержать свою похоть. Ей богу, хоть сам себя ублажай или Пелагею все же в койку заваливай. Пока это вышло мне боком только с платьем для моей служанки, но как дальше пойдет — сам не знаю. Вот только все мысли сдуло как ветром от открывшегося притягательного зрелища. Я чувствовал себя в этот момент не взрослым парнем, каким был в прошлой жизни, а обычным подростком.

Внезапно перед глазами встала картина, как я-Роман подглядываю в щелку со своим другом за какой-то женщиной. Приходит понимание — это уборщица в классах. Приходила в училище по найму пыль вытирать, да полы мыть. А тут мы застали ее, когда она на карачках туалет мыла. Платье у нее задралось, обнажая широкую голую жопу.

Видение схлынуло также внезапно, как и накатило. А я-то думал, что память Романа уже все мне выдала и больше «флешбеков» не будет. Но вид красивых голых девушек вызвал ассоциативную цепочку, которая подняла яркое воспоминание предыдущего владельца тела. Кстати, относительно недавнее — в этом году к концу учебы Роман стал на женщин и девиц активно заглядываться.

И после этого видения я смог взять себя в руки и перестал идти на поводу своего тела. Аккуратно, чтобы не привлечь внимание отдыхающих девиц, я покинул свое «убежище» и вновь окунулся в воду. А там стал активнее работать руками, чтобы нагрузкой на тело сбить остатки возбуждения. Что и получилось спустя пять минут. На берег около оставленной одежды я выполз изрядно уставший, но довольный.

Анализируя произошедшее, мне открылась не самая приятная картина. Получается, я не полностью контролирую собственное тело, хотя и думал, что это не так. Простые инстинкты все еще могут накрыть меня, отключая разум. И самое неприятное — они гораздо сильнее, чем в моей прошлой жизни. То ли я просто забыл свою подростковую юность, хотя вроде и не слишком давно она у меня «там» в будущем была. То ли гормоны в теле Романа гораздо сильнее бьют по нервной системе. Это плохо. Может, йогой какой заняться? А то — сейчас вот я из-за похоти чуть дров не наломал, сомневаюсь, что покажись я крестьянкам, окончилось бы это хорошо. Но ведь если меня страхом каким накроет, или яростью — то как я тогда себя поведу? Смогу ли адекватно среагировать на угрозу или раздражитель? Ой, не факт! Мысль об этом вызвала раздражение.

Все желание дальше купаться пропало и, переодевшись, я пошел домой.

Когда подходил к поместью, заметил проезжающий мимо тарантас. Не наш — обводы у него чуть иные, да и кучер на козлах незнакомый сидит. Видимо сосед или просто дворянин по собственным делам куда-то едет. Кто находился в транспорте, разглядеть не удалось. Да я особо и не старался. Проводив тарантас безразличным взглядом, я зашел в дом. Время к обеду — пора бы и поесть.

* * *

Константин Васильевич возвращался домой. Настроение у него было не особо радужным. А когда он проезжал по землям Винокурова и увидел издалека его лесопилку, еще сильнее упало вниз. Строение лесопилки находилось чуть на отшибе, вокруг ни деревца нет, незаметно не подойдешь. Других строений тоже не имеется, чужие люди тут не ходят. Даже если подослать кого-то из лихих людишек, незнакомца сразу же заметят. В ночи если только? Но опять же — вокруг земли Винокурова. Быстро их покинуть не получится. Кто согласится на такой риск? А если исполнителя поймают? Душу ведь из него вынут, но узнают — кто подослал. И вот тогда ему, Свечину, сильно не поздоровится. В итоге, когда он проезжал мимо поместья Винокурова, граф постарался укрыться в тарантасе как можно глубже. Чтобы никто даже случайно не заметил, какие недобрые взгляды он бросает на поместье соседа.

И вот вроде ничего и не сделал ему Сергей Александрович, а жить мешает! Еще и задумал лесопилку свою усовершенствовать, окончательно хороня всякие надежды графа, что ему удастся пристроить продукцию со своей, пока еще не поставленной, лесопилки. Черт! И все же — как быть? Подсылать лихих людишек или нет? И где их взять-то? А если не подсылать, то как иначе можно обойти Винокурова на поприще продажи досок? Вопросы… одни только вопросы, что лишь добавляли головной боли.

* * *

— Господин, вас ваша матушка искала, — такими словами встретила меня Пелагея.

Удивившись, я отдал мокрые плавки девке, чтобы повесила сушиться и, уточнив, где мама сейчас находится, отправился на задний двор.

— Роман, ты куда пропал? — спросила мама, завидев меня.

Она в этот момент наблюдала, как Иван с Игорем метали ножичек уже в прикрепленную к стене бани мишень. Мальчишки очень старались попасть в ее центр, при этом периодически посматривая на мать в ожидании похвалы. Та смотрела благожелательно, но стиснутые в кулачки ладони выдавали ее напряжение. Не нравилось ей, что дети с ножиком играют.

— Купаться ходил. Что-то случилось?

— Вестовой приехал. Передал письмо от Сокольцева на твое имя.

— А это кто такой и что ему нужно? — удивился я.

— Помещик, его земли располагаются между Дубовкой и Царицыным, — ответила мама. — А что нужно? То мне неведомо, я письмо не вскрывала. Оно сейчас на твоем столе в комнате лежит.

Покачав в удивлении головой, я развернулся обратно в дом. Просить поделиться, что там написано, мама не стала. Но по ее любопытству и тому, что она лично пожелала мне рассказать об этой новости, было совершенно очевидно — стоит или сразу же ей рассказать содержимое письма, или и вовсе при ней его прочитать. А не вскрыла она письмо чисто из-за приличий — все же не ей оно адресовано. А я хоть и сын, но личность уже вполне самостоятельная.

Причину мне писать незнакомому дворянину я видел лишь одну — мои картины. Что вскоре и подтвердилось. Алексей Иванович, как звали Сокольцева, выражал свое восхищение моим талантом, с которым ознакомился будучи в гостях у моей тетушки, и спрашивал — а не могу ли я написать и его портрет. Ответ просил передать с посыльным, которого он отправил ко мне. Тут же он уточнял — сколько будет стоить портрет, как долго у меня уйдет времени на работу с ним и когда, в случае моего согласия, я готов посетить Алексея Ивановича с визитом для написания картины.

Все это я и зачитал маме, но уже когда сам предварительно ознакомился с письмом.

— Ты согласишься? — спросила она.

В ее голосе было чистое любопытство, поэтому я просто кивнул.

— И какую цену поставишь?

— Думаю, пятьдесят рублей серебром — самое то.

— Не много ли? — вскинула мама брови в удивлении.

— В самый раз.

— А если он откажется?

— Значит, не судьба ему свой портрет иметь, — улыбнулся я, разведя руками.

Быстро набросав ответ о цене и моем согласии посетить Алексея Ивановича на следующей неделе, до праздника, я пошел искать вестового. Но тот обнаружился довольно быстро на конюшне, где зацепился языком с Митрофаном.

— А я тебе говорю — не понесет она, — втолковывал нашему конюху незнакомый мужик. — Все, отрожала!

При этом он поглаживал по крупу свою лошадь — серую кобылицу в «яблоках».

— Ой, какой знаток-то выискался, — едко отвечал Митрофан. — Небось, сам пристраивался к ней, чтобы убедиться? Так не получится, стручок твой не под то заточен.

— Ах ты черт языкастый! — кинулся на Митрофана с кулаками мужик.

— А ну прекратили! — пришлось мне вмешаться, пока они друг другу синяков не понаставили.

Незнакомец с неохотой отошел от Митрофана, недовольно глянув в мою сторону. Но заметив в моих руках письмо, постарался свое раздражение запихнуть куда-нибудь поглубже и уточнил:

— Роман Сергеевич Винокуров?

— Да. Вот ответ для Алексея Ивановича, — протянул я ему письмо.

— Благодарю, — сухо кивнул он.

После чего зыркнул со злостью на Митрофана, вскочил на свою лошадь, которую они с конюхом только что обсуждали, да и поскакал обратно.

— Ну и чего ты тут устроил? — обернулся я к мужику.

— Не гневайся барин, — зачастил он, — да только ежели он ересь какую говорит, то мне что же — молчать и кивать, поддакивая? Не велика птица, шею перед ним гнуть, да глупость его слушать.

— Ты теперь — лицо нашего рода перед другими слугами, — нахмурился я. — По твоему поведению судят о том, как и мы, Винокуровы, себя ведем. И что слуги других помещиков своим господам скажут? Что конюх у Винокуровых — хам и драться любит? Что же тогда о нас соседи подумают, что мы такого слугу подле себя держим?

— Простите меня, барин, — насупился Митрофан. — Да только не разумею я, как правильно отвечать, коли мне глупость говорят, да меня дураком обзывают. И ладно барин бы это делал — а тут такой же как я мужик.

— Спорить — можешь, но обвинять человека в связи с кобылой? Ты сам-то понял, что сказал?

— Загнул лишку, — признал Митрофан, но уже повеселевшим голосом. — В другой раз по уму его пройдусь.

Ну да, я же ему не приказывал так же спину гнуть, просто меру знать в высказываниях.

— Понятно теперь, за что тебя в деревне «любят», — вздохнул я тяжело и, махнув безнадежно рукой, оставил конюха.

День в остальном прошел скучно. Только и радость — в бане вечером попариться. А вот ночью мне снились эротические сцены, в которых присутствовали как те крестьянки, так и Пелагея и даже Маргарита Игоревна, из-за чего утром я проснулся с «конфузом» в штанах. Что заставило меня всерьез задуматься, как решить проблему со своими гормонами. Идти на поводу у собственного организма не хотелось, но и оставлять все «как есть» уже не было никакой возможности.

На утренней тренировке, когда дошло дело до пресса, я впервые делал его с закрытыми глазами, чтобы не дразнить себя шикарными видами Пелагеи. Это помогло, но вот девка похоже обиделась и расстроилась. Закончил я подтягиванием на турнике. Мышцы приятно ныли после нагрузки, да и аппетит разыгрался к завтраку. В планах на день было снова потренироваться в верховой езде, заодно совместив это с объездом наших деревень. Надо и проверить, как идет сенокос, сколько еще осталось крестьянам косить, к тому же я хотел опробовать в деле купленную в лавке Небесчетного конную косилку. Да и узнать — опросили ли старосты людей, и нашли ли мастериц или иных способных к художественной лепке крестьян.

— Добро, — покивал отец, когда я поделился с ним своими планами. — Тогда ты сначала к Еремею сходи — пускай косилку в деле опробует. Мне самому интересно. А потом уже и по деревням отправляйся.

Вскочив уже более уверено и без помощи Корнея на коня, я двинулся к деревне. Староста нашелся в своей избе, а вот работников для опробования косилки не было — все в полях.

— Кто из их сможет косилку к лошади подцепить, да в целом смекалистый? — спросил я старика.

— Старшой мой сын, Иван, сделает.

— Снова сын? — усмехнулся я.

— У меня дети умишком не обделены, — с гордостью ответил Еремей. — Даже Митрофан — хоть и языкастый, а голова светлая.

— Ну ладно. Где его найти?

Вскоре я уже ехал вдоль полей, выглядывая Ивана. Но тут недалеко, все-таки работали на близлежащих полях, так что через десять минут и опроса пары встретившихся крестьян я нашел мужика, который орудовал косой. Причем довольно ловко это делал. Сегодня был понедельник, так что обрабатывали крестьяне наши поля. Вот я и не сомневался, что отказываться отложить косу, да пересесть на косилку из-за недоверия к новой технике мужик не будет. Так и получилось.

Когда я привел его в нашу конюшню, лицо Митрофана вытянулось от удивления. Особенно когда я ему сказал, чтобы он дал лошадь Ивану — запрячь косилку.

— Барин, да нежто я сам не смогу? — возмутился испуганно Митрофан. — Али вы в обиде на меня за вчерашнее все еще?

Иван от этой речи лишь усмехался в бороду, совсем не удивляясь, что его младший брат и у нас «накосячил».

— Причем здесь это? Ты — конюх, в полях работать не твое дело. А если отец мой захочет куда поехать, а ты на косилке этой в поле возишься? О том не подумал?

— Простите, барин, и правда дурак, — успокоился Митрофан.

На косилку Иван смотрел с любопытством, гадая, насколько она хороша окажется.

— Справишься? — уточнил я у мужика.

Тот отвечать не спешил. Сначала внимательно осмотрел режущую часть, которая была прикреплена справа от сидения «водителя». Сейчас она была поднята вверх, и мужик пытался понять, как ее поставить горизонтально. Но разобрался быстро, ничего сложного там нет. Откинув режущую часть и оценив длину ножа, примерно равного с размахом косаря, он вернул режущую часть в вертикальное положение и утвердительно кивнул.

— Не сомневайтесь, барин, справлюсь.

Дальше уже ничего особенно не было. Запрягли в косилку коня, да отправились обратно на поле. Я на лошади, а Иван сидя на косилке. Крестьяне в полях провожали его любопытными и откровенно завистливыми взглядами.

Когда мы вернулись к тому месту, где Иван косил до моего прихода, тут-то и начали проверку аппарата. Стоило режущей части встать в рабочее положение, а Ивану отомкнуть запор и хлестнуть коня по крупу, как нож «запел». Передающийся на него крутящий момент от кривошипа разогнал его до такой скорости, что только свист на все поле поднялся. Зато трава падала очень хорошо. Ни одной не скошенной травинки не оставалось! Убедившись в этом, Иван еще и наподдал коню, чтобы увеличить скорость. И вот на моих глазах Иван буквально за десять минут скосил все поле, которое должен был косить полдня! Он и сам ошалел от такой скорости.

— Барин, дозвольте и наши поля этой косилкой косить! — бухнулся он мне в ноги, когда закончил.

— Как закончишь с нашими — разрешаю, — кивнул я.

Тот аж засветился от счастья. А я был рад, что не зря деньги потратили. Эдак можно и не всех крестьян на сенокос выгонять. Одного Ивана на косилке хватит за глаза. И сразу — вон сколько рук высвободится! Стоит подумать, куда их пристроить, чтобы недовольства не было, и нам прибыток.

Оставив Ивана работать, я поспешил к отцу — поделиться своими впечатлениями и мыслями. Тот, выслушав меня, пожевал губами в раздумьях.

— Говоришь, Иван с этой косилкой в одиночку все поля может скосить?

— Да, и даже быстрее, чем все крестьяне разом взятые. Он за раз успел столько сделать, сколько на соседнем поле пятеро косарей выполнили.

— Вот как… ладно, сразу вот так его одного оставлять не след. Но раз уж у нас крестьяне быстро все делать на полях будут, и правда стоит подумать, чем их занять. Может, тут твоя придумка с игрушками и к месту будет.

— Надо больше ям для выгонки смолы сделать. А то в одной яме пять дней дерево тлеет, пока смола собирается. Можно их отправить такие ямы копать — если нам больше смолы понадобится, то без этого не обойтись.

— Хорошо, — кивнул папа. — Так тогда пока и поступим.

Покинув отца, я был в приподнятом настроении. Наконец-то мои идеи и внедрения в хозяйство поместья начали ощутимо сказываться. Да, пока что мы больше потратили, чем заработали, но это всегда бывает при старте нового дела. Зато потом — деньги конечно не рекой потекут, но довольно ощутимым ручейком уж точно. Главное — сложа руки не сидеть!

* * *

Поместье помещика Сокольцева

— Дорого, — вздохнул Алексей Иванович, когда прочитал письмо Романа Винокурова. — А с другой стороны… — с болью в глазах посмотрел он на свое отражение в зеркале.

Зеркало послушно показало ему давно привычную картину: скособоченного на левую сторону мужчину. Правое плечо поднято, левая рука чуть ли не до колена достает, если просто вниз ее опустить. Да и лицо будто тоже перекосило, хотя стоит принять более вертикальное положение, и станет понятно — что ничего подобного нет. Просто из-за боли в спине мужчина почти никогда не улыбался. Что поделать — пять лет назад он неудачно упал с лошади, да так, что перекосило Алексея Ивановича, будто игрушку какую нерадивый ребенок поломал. А ему хотелось остаться в памяти потомков высоким статным дворянином, каким он был до того случая. Фотография тут не поможет — лишь художник. И он должен быть очень хорошим, абы кто с такой задачей не справится. Вот и заинтересовался Алексей Иванович тем талантом, что Софье Александровне семейный портрет создал. На нем хорошо было видно, что художник постарался подчеркнуть красоту женщины, смазав недостатки ее полной фигуры так, что даже не сразу и отмечаешь это. Да и Владимира Михайловича мастер изобразил великолепно. Те морщины, что видны на картине, создавали образ не мужчины преклонного возраста, которого скоро стариком можно назвать, а умудренного опытом человека. Сурового, но справедливого.

— Ладно, — решился Сокольцев. — Матвей! — крикнул он вестового.

— Здесь, барин, — прибежал через минуту мужик, который до этого принес письмо.

— Снова отправишься к Винокуровым. Раз уж Роман Сергеевич на этой неделе готов приняться за работу, то не будем откладывать. Вот и посмотрим — какой он мастер.