Глава 16

20 — 21 июля 1859 года

Хоть времени до моего ответа прошло немного, но за несколько секунд у меня в голове пронеслись сотни мыслей. Не влезу ли я в какие-то разборки между персами, если соглашусь на сотрудничество? Картину-то этот Фаррух может и для личного пользования просить, но и тем же друзьям-приятелям показать. Кто сказал, что среди них не найдется недоброжелателя этого Фарруха? И не захочет ли он как-то повлиять на перса, попытавшись добраться до меня? Да и сам мужчина признался, что входит в некую политическую оппозицию нынешним властям Персии.

С другой стороны — если соглашусь, то выйду на международный уровень. Через этого Фарруха можно будет заказывать товары с юга. Какие — вопрос десятый, как говорится: была бы возможность, а применение ей найдется. Что касается его просьбы молчать — тут вообще проблем не вижу. Сам я смогу удержать язык за зубами, а те же родители не будут меня допрашивать, стоит сказать им, что дал слово дворянина. К этому сейчас относятся строго. Да и остальные тоже поймут и настаивать не будут. Все те же приличия и общественное мнение.

— Я согласен, — все же решился я.

Будут у меня из-за картины проблемы или нет — то еще «бабушка надвое сказала». А возможность завести хорошее знакомство с представителем другой страны, да еще из аристократии — не зря же Али Фарруха «ханом» называл — дорогого стоит.

— Хорошо, — улыбнулся перс. — Вам принести холст с красками?

— Все необходимое находится в моей пролетке.

— Тогда я распоряжусь, чтобы слуги принесли ваш инструмент. Вы же не против начать прямо сейчас?

— Это меня не затруднит, — заверил я перса.

Через пару минут в комнату хозяин дома Али лично принес необходимый для рисования инвентарь, сразу же удалившись. А еще через пару минут вошла и жена Фарруха. Не скажу, что это была прямо красавица писаная, но тут скорее сказывается, что она из иного этноса. Я как-то больше к нашим славянкам привык. А так — ничего, вполне милая. Только брови очень густые, не меньше чем у самого Фарруха, да нос почти такой же.

— Мне делать фотографическое сходство, или… — тут я замялся, как бы сказать по вежливее, — сделать вас еще прекраснее, — все же нашелся я со словами.

А дело было в том, что когда она обнажила грудь, то та оказалась несимметричной. Да и соски были в половину размера, заслоняя собой весь объем груди-двоечки.

— На ваше усмотрение, — не сделал мне жизнь легче Фаррух.

Его жена молчала, будто и не ее я буду рисовать, не высказывая никакого мнения. Мысленно пожав плечами, я решил для начала накидать карандашом контуры и показать «свой» чуть скорректированный вариант. Если не понравится, то буду рисовать то, что вижу по факту.

Хорошо хоть со всем остальным никаких проблем не было. Платье у женщины было строгим, как у наших барышень — с куполообразной юбкой в пол и длинными рукавами. Ну а то, что она грудь тут обнажила — спишем на культурные особенности персов. У разных народов свои причуды. Вон, нашу русскую баньку тоже не все европейцы понимают, а для нас ее посещение не только способ поддерживать гигиену, но и одно из любимых удовольствий.

— Прошу, — позвал я примерно через полчаса Фарруха, — вот мое видение вашей супруги. Оставить так, или все же рисовать как есть?

Мужчина, который до этого пил чай, поглядывая то на меня, то на жену, поднялся и подошел. Внимательно осмотрев карандашный набросок, но покачал головой.

— И как теперь мне смотреть на мою Заррин во время постельных утех?

Вопрос был риторическим, это я видел по глазам мужчины. Чуть вздохнув, словно разочаровавшись, что у меня получилось изобразить его жену лучше, чем сваял бог, он махнул рукой.

— Оставляйте свой вариант.

От его слов я почему-то почувствовал за собой вину. Будто сделал что-то постыдное. Но не время для рефлексий. Дальше я уже просто стал наносить краски, придавая цвет и объем портрету. Особенно трудно пришлось подобрать правильный оттенок кожи. У персиянки он отличался от наших женщин, и пришлось повозиться, пока навел нужный оттенок. Но все же сумел добиться нужного результата.

Когда картины была завершена, день давно подошел к концу, и на улице взошла луна. Глаза слипались, приходилось усилием воли отгонять подступающий сон.

— Все, — облегченно выдохнул я.

— Вы — настоящий мастер, — уважительно склонил голову Фаррух.

— Благодарю.

К этому моменту мужчина уже успел распорядиться, чтобы принесли сумму моего гонорара. Там оказалось даже чуть больше изначально обещанных двухсот рублей серебром, но это я прикинул лишь на глаз.

— Надеюсь, мы еще увидимся как-нибудь, — сказал он, передавая мне деньги.

— Буду рад продолжить наше знакомство, — кивнул я персу.

— Можете смело оставлять свои послания для меня Али, если у вас будет на то желание.

Раскланявшись с Фаррухом, я наконец покинул особняк. Договариваться о чем-то дополнительно сейчас не было ни сил, ни желания. Да и спешить в этом деле не стоит. Еще за торопыгу примут. К тому же конкретных предложений прямо сейчас у меня не было, а сам контакт с персом уже установлен. Он сам дал добро к нему обращаться при случае. Большего пока и не нужно.

— Все хорошо, барин? — вскинулся задремавший на облучке Митрофан.

— Да, поехали обратно.

Пелагея уже спала, когда я вошел в комнату. Кровать и здесь была лишь одна, но сейчас это уже не было проблемой. Быстро скинув одежду, я залез под одеяло, пододвинув девушку, и тут же провалился в сон.

* * *

— Это было неизбежно, — прикрыв глаза, усталым голосом произнесла Ольга Алексеевна.

Только что Евдокия закончила подробный доклад, что происходило в поместье, пока женщина ездила проведать могилу отца. И в самом конце упомянула о том, что молодой господин теперь спит почти каждую ночь со своей служанкой.

— С самого начала я чувствовала, что так все и закончится. Теперь скажи — что сама эта девка планирует дальше? Может, обмолвилась о чем-то? У нее есть планы на Романа?

— Только получить образование с его помощью и выйти замуж за мещанина с высоким чином.

— А она не промах, — желчно рассмеялась помещица. — Еще и вольную хочет получить от моего мальчика. И ведь получит, тот ей не откажет. Сам-то Роман об этом знает?

— Да, барыня. Он и вашу дочь для обучения Пелагеи уговорил помочь. Она дает ей уроки этикета.

— И Люду на это подбил? — вскинулась Ольга Алексеевна. — Ах она стерва-то какая! Змея подколодная! Решила из нас все соки выжать, чтобы в люди выбиться⁈

Глаза женщины потемнели от гнева. Будь Пелагея сейчас в поместье, то Ольга Алексеевна в порыве злости могла и забыть про свое обещание ее не трогать.

— Ладно, — спустя долгих пять минут, устало выдохнула она. Плечи женщины опустились от бессилия. — Ладно, черт с ней. Еще подумаю, как бы ее от Ромы моего убрать подальше. Может, самой ей вольную написать? Прямо сейчас?

— Грамота о ее крепости у молодого господина. Она в его власти, — сочла нужным напомнить Евдокия.

— Зря Сережа тогда на поводу у нашего сына пошел, — горько сказала помещица. — Теперь вот пожинаем плоды своей мягкосердечности. Все, ступай. Или еще что серьезное есть?

— Более ничего, барыня.

Евдокия покинула Ольгу Алексеевну, а женщине впервые захотелось выпить вина. Не по празднику, а с сильной тоски. И от чувства бессилия и обреченности. Терять сына она не хотела. Но и против этой девки сильно не выступишь теперь — иначе тот точно соберет вещи и сбежит. И что делать дальше она не знала, вот и хотелось ей выпить. Сильно. Много. Может, хоть тогда накатившее чувство некоей обреченности отступит.

* * *

Утром я встал много позже, чем обычно. Пелагея уже давно была на ногах и занималась завтраком. Сделав зарядку по сокращенному варианту и без обливаний, я позавтракал, убедился, что и Митрофану отнесли поесть, после чего через домовника отправил сообщение для госпожи Совиной, что готов встретиться с остальными клиентами, если у них не пропало желание приобрести свой портрет. Попутно и деньги пересчитал, что мне вчера Фаррух отсыпал. Я оказался прав, перс к изначально заявленным двум сотням рублей серебром добавил еще пятьдесят. Нехило с одной картины-то!

Уже через час Екатерина Савельевна прислала мне письмо, в котором заверяла, что все заказчики от своего желания не отказались и уже сегодня после полудня меня ожидает первая из них. Как женщина распределяла заказы, я понятия не имею, но мне то было и неважно.

С Александрой Васильевной Совина познакомила нас в кафе. Это была женщина в годах, желающая получить свое изображение, на котором она была бы еще юной красоткой.

— Делать фотографию кистью мне не надо, — отмахивалась дама, — для того достаточно просто сходить к фотографу. И времени меньше займет и дешевле. Но вот когда я была еще юной и молодой, фотокарточек не было. А оставить после себя такую память хочется.

Госпожа Рюмина была женой купца. Тот лишь недавно, всего-то восемь лет назад, вышел на такие обороты, что мог позволить своей супруге потратить такие крупные деньги. При том что слава у него по городу со слов Екатерины Савельевны шла как о скупом и прижимистом человеке.

Заказ интересный, и даже в разы сложнее, чем был у перса. Как уж эта купчиха вышла на Совину, или скорее наоборот — как сутенерша смогла сойтись с женой уважаемого человека, для меня загадка. Но вспоминая, как она вела себя в присутствии отца, то все же особого удивления ее способность подать себя и свободно общаться с высшими слоями общества не вызывает.

Самым сложным в работе над портретом Александры Васильевны было уловить те черты ее лица, которые почти не меняются со временем и являются характерными конкретно для нее. То, что и позволяет нам даже спустя годы разлуки легко узнавать человека несмотря на приобретенные морщины и изменившийся взгляд. Поэтому над лицом я работал долго. Почти час — и это лишь для создания наброска!

— Посмотрите, узнаете себя? — отошел я от холста, когда закончил набросок.

Наносить краски сразу я не решился.

Женщина медленно и с внутренним трепетом подошла к мольберту. Обошла его и взглянула на холст, после чего судорожно вздохнула.

— Да… это я… когда-то…

Заметив, что ей стало как-то нехорошо, Екатерина Савельевна, пожелавшая присутствовать и благосклонно получившая в том разрешение купчихи, быстро увела даму в другую комнату. Вернулись они лишь через полчаса, когда я уже покрыл холст первым слоем и теперь ждал, когда он подсохнет. Естественно, что цвета на портрете пока еще были далеки от тех, которые были в моей голове. Но бросившая взгляд на картину Рюмина, похоже подумала, что я все закончил. Ведь стою спокойно рядом, кисть отложена, а я чай пью.

— Что же вы наделали? — прошептала она. — Да лучше бы оставили все карандашом, чем в такое убожество превратить мой портрет!

— О чем вы, Александра Васильевна? — не понял я ее в первое мгновение.

— Да разве вы не видите? — вскричала она. — Это что за тона? Разве у меня такая коричневая кожа? А волосы? Все в один тон, словно просто краску пролили!

— Успокойтесь, — сказал я максимально ровным тоном. — Картина еще не закончена, а вы уже делаете выводы. Вот потому я и не показываю их до окончательного результата, — это я уже сказал Совиной. — В промежутках работы, когда требуется время на высыхание слоев краски, незавершенный результат выглядит… не так, как ожидают заказчики.

Та меня полностью поняла и тут же принялась успокаивать пожилую купчиху, снова уведя ее из комнаты, где шла работа. А расположились мы в гостиной дома купца Рюмина. Сам мужчина был сейчас в отъезде, поэтому полновластной хозяйкой на время его отсутствия осталась сама Александра Васильевна.

До самого завершения работы они больше не возвращались. И когда я закончил, даже пришлось звать слугу, чтобы позвал дам для оценки конечного результат и расчета. Явились они лишь через десять минут, как я передал сообщение. Из-за задержки на меня накатило некоторое раздражение. Я-то думал, что смогу хотя бы по две картины в день рисовать и быстро управлюсь со всеми заказами. А тут провозился с одним портретом до вечера, начав в обед. Да еще и сама хозяйка дома какая-то припадочная.

Заходила в гостиную Рюмина с опаской, будто ее здесь поджидает ядовитая змея или иной враг. Да и на картину до последнего старалась не смотреть. Но все же собралась с духом и бросила на портрет быстрый взгляд, тут же отвернувшись. Потом медленно повернула голову и уже более тщательно смотрела результат.

— Простите меня, — с виноватым выражением на лице повернулась она ко мне спустя долгих пять минут созерцания самой себя. — Я поспешила. Вы правы, когда не даете смотреть на свое творчество до его завершения.

Позвав слугу, она отсчитала деньги, добавив к изначальным пятидесяти рублям еще десятку.

— Это — мои извинения за мое поведение, — объяснила она. — Надеюсь, вы не затаите обиды.

— Пустое, — улыбнулся я как можно вежливее, хотя внутреннее раздражение никуда не делось. — Был рад писать эту картину с такой красивой дамы.

Перед тем, как расстаться с Екатериной Савельевной, я ее спросил:

— Остальные заказчики столь же… требовательны? Или имеют похожие желания?

— Почти все они — женщины, желающие выглядеть моложе, — подтвердила она мои опасения. — Но вы сами виноваты, — тут же шутливо упрекнула меня Совина. — Вы же изобразили меня на портрете моложе моих лет. Неудивительно, что остальные захотели такой же результат.

Я лишь вздохнул огорченно. Мечты на быстрое окончание моих трудов в Царицыне только что растаяли как дым.

— Я бы хотел поскорее вернуться домой. Постарайтесь тогда хотя бы назначать по две встречи в день — до обеда и после. Задерживаться в городе надолго не входило в мои планы.

— Я учту ваши пожелания, Роман Сергеевич, — кивнула Совина.

На этом мы и расстались.

* * *

— Барин, — зашел в кабинет Сергея Александровича Корней. — Там артель строительная приехала. Их бригадир просит его принять.

— Зови, — махнул рукой мужчина.

«Вот же ж, — мысленно подосадовал он. — Снова Роман не вовремя отсутствует. Как проклятье какое-то прямо слово! И договаривался насчет его мастерской в Дубовке без него, и сейчас снова без него решать, каким здание то будет».

Совсем уж все плохо не было. Сергей Александрович нашел на столе труд его сына по работе будущей мастерской. Он такой раньше и не видывал никогда. Но все там было расписано. И даже план, пусть и весьма приблизительный, здания мастерской нарисован. Так что его мысли были лишь от лености и нежелания заниматься тем, что не он начал. Да и мало ли, что он не учтет, чего Роман хотел сделать? А назад уже не воротишь, когда все построено будет.

Уже знакомый мужчине глава артели протиснулся — по иному и не скажешь — в его кабинет через пару минут. Здоровяку явно не хватало места в кабинете помещика, но он никак не выказывал своего недовольства, если оно и было.

— Мой сын в отъезде, — сразу начал Винокуров, — тебе бы с ним пообщаться. Но когда он вернется — я сам не ведаю. Пока же можешь посмотреть, чего он нарисовал, — протянул помещик мужику листки с планом здания мастерской.

Тот их взял очень аккуратно, боясь случайно порвать, после чего внимательно стал вглядываться в схему. Несмотря на свой внешний вид, Кузьма Авдеевич дураком не был. И грамоту знал, и считать умел, да и в чертежах разбирался. И хоть на листках был не чертеж, да и нарисовано было чудно — с видом сверху, сбоку и спереди, однако все понятно. Так даже нагляднее было. И размеры, пусть и приблизительные, уже расставлены. Только фундамент молодой барин не указал — из чего делать. Но то для опытного артельного проблемой не являлось.

— Мне все понятно, — заверил он помещика.

— Тогда подписываем подряд? — тут же обрадовался Сергей Александрович, что не пришлось ему краснеть и дальше.

Кувалдин молча кивнул, после чего они быстро оформили документы.

— Разместиться нам где? — спросил артельный, когда с бумагами все было завершено.

Вот этот момент Винокуров как-то упустил из виду. Да и Роман не подумал видимо, в бумагах о том ни слова не было.

— Я распоряжусь, на лесопилке пока ночевать будете. Сейчас лето, не замерзнете. Соломы вам привезут, да на довольствие вас поставим, — предложил он здоровяку.

— Нормально, — кивнул тот, от чего у помещика отлегло внутри.

Все же артельные — это не крепостные мужики, мастера! Могли и возмутиться.

— Ну и добре, — хлопнул ладонями по столу Сергей Александрович.

Подряд заключен, теперь осталось дождаться сына — а там пускай уже он сам контролирует эту стройку. Да и рассчитается в конце с рабочими. Сам же шепнул, что в Царицын заработать на постройку мастерской поехал.

* * *

— Граф, вам послание, — подошел к мирно читающему газету Константину Васильевичу слуга.

— От кого? — с недовольством на лице оторвался от любопытной статьи мужчина.

— От князя Белова.

Газета была тут же забыта, а конверт вскрыт в мгновение ока.

«Здравствуй, дорогой сосед! Я взял на себя смелость ускорить решение твоей небольшой проблемы. Мои люди уже приступили к выполнению твоей деликатной просьбы. Смею надеяться, что и ты помнишь наш уговор, и не будешь затягивать с полной оплатой»

Послание было коротким и без подписи, и вызвало у Свечина двоякие чувства. С одной стороны он был рад, что вскоре Винокуров лишится своей лесопилки. А вот с другой… вторая часть оплаты их соглашения тоже была не менее деликатной, чем просьба графа. И как подступиться к ее решению, Константин Васильевич еще даже не придумал. Считал, что у него еще есть время. Кто же знал, что Белов столь скор в поступках?

— Что же делать-то? — прошептал он себе под нос.

Если он не выполнит вторую и самую важную для князя часть соглашения, то граф не сомневался — князь отмстит. И так, что мало ему не покажется. Все былое расслабленное состояние с него как ветром сдуло. Осталась лишь напряженность и страх.