Глава 17

22 июля 1859 года

Екатерина Савельевна сдержала свое обещание. На следующий день, когда я делал зарядку, в дверь постучался мальчишка-посыльный.

— Господин, вам письмо, — всучил он через Пелагею конверт, поглядывая с ожиданием в мою сторону.

Поняв, чего хочет малец, я сходил до своего кошелька и передал ему десять копеек. Обрадованный, он тут же умчался, забыв даже «спасибо» сказать. Я лишь головой покачал, да развернул послание.

— А сколько сейчас времени? — озадаченно спросил я, почесав затылок.

— Скоро девять, Роман Сергеевич, — тут же отозвалась Пелагея.

— Черт, могу и не успеть.

В коротком послании госпожа Совина писала, что меня ждут к десяти часам в доме Аверьяновых. К счастью она и маршрут до него не забыла описать, пусть и очень приблизительный. Быстро позавтракав бутербродами с горячим чаем — все, что успела раздобыть девушка, я отправился в путь.

Сам дом оказался двухэтажным особняком старого рода. Встретила меня Мария Парфеновна — пожилая дама чопорного вида. Несмотря на возраст, а было ей на вид не меньше шестидесяти лет, она все еще держалась с прямой осанкой, как у военного офицера, и надменным взглядом. Да и все домашние у нее в доме ходили «по струнке». Мужа она схоронила, а сын предпочитал пропадать на службе, чем бывать дома.

— Екатерина заверила меня, что вы настоящий творец и способны изобразить что угодно, — когда мы расселись в кресла, сказала она.

— Про «что угодно» — это преувеличение моих талантов. Но я хорошо рисую, это правда, — решил я не всякий случай тут же обозначить, что не нужно ждать от меня невозможного.

— Я видела ее портрет. Если мой будет не хуже — ваш труд будет справедливо оплачен.

— Стоимость фиксированная — пятьдесят рублей серебром за человека, — тут же заявил я.

А то «справедливость» у всех разная. У женщины не дрогнул ни один мускул на лице, но каким-то внутренним чутьем я уловил, что она недовольна моими словами.

— Хорошо, — тем не менее ответила Мария Парфеновна. — Мне нужен мой потрет. У вас все с собой для работы?

— Да, я подготовился.

— Тогда можете приступать, — величественно махнула она рукой, словно я слуга какой-то.

— А вы не очень вежливы, — заметил я, не торопясь выполнять ее требование.

— Вы о чем? — вскинула она бровь.

— Я дворянин, а не лакей или слуга. Да, я рисую портреты и на том имею заработок. Но они — мое увлечение, а не способ вести безбедную жизнь. Попрошу учитывать это.

Впервые на ее лице надменность сменилась скупой одобрительной улыбкой.

— Мужчина, знающий себе цену, достоин уважения. Прошу прощения, я была не тактична. Вы изволите написать мой портрет?

— С удовольствием, — улыбнулся я.

Вот из таких мелочей и выстраивается репутация. Наверное, эта дама посчитала, что раз я рисовал портрет сутенерше, то очень нуждаюсь в деньгах. И это верно лишь отчасти. Однако в дворянской среде, если обо мне пойдет такой слух, исправить его будет крайне сложно. Особенно учитывая тот факт, что здесь провинция и все друг друга хотя бы шапочно знают. Даже я уже немного набрался сведений о разных аристократах нашего уезда. По большей части — в театре тети, но и это лишь пока. А ведь я тут чуть больше месяца живу. И вот про эту Аверьянову я тоже слышал. Ее покойный муж был когда-то главой дворянского собрания, и внимания Марии Парфеновны искали многие, чтобы через нее повлиять на ее мужа. Он умер, а командирские замашки у дамы остались. Сказалось еще и то, что ее супруг был аж полковником до того как вышел в отставку. И два сына сейчас тоже служат в армии.

— На какой возраст вы хотите выглядеть на холсте? — спросил я даму, когда мольберт был установлен, и все было готово к началу работ.

Мария Парфеновна вскинула бровь в притворном удивлении.

— Разве это не очевидно? На тот, который я выгляжу.

И вот как ее понять? Рисовать по факту или все же чуть «сбавить года»? На всякий случай, помня слова Екатерины Савельевны, что все женщины хотели бы выглядеть на картинах моложе, решил все же нарисовать Аверьянову лет на сорок. Для этого было достаточно просто «вернуть цвет» ее седым волосам, да чуть сбавить морщин. И я не прогадал!

Когда картина была завершена — а Мария Парфеновна оказалась идеальной натурщицей, слово статуя застыв на пару часов на месте — женщина подошла к холсту и удовлетворенно посмотрела на него. Даже улыбка промелькнула на ее сухом и властном лице.

— Я довольна, — скупо выразила она свою благодарность.

Мысленно облегченно выдохнув и вытерев трудовой пот, я распрощался с Аверьяновой, отправившись пообедать в кафе. Вскоре мне еще один заказ выполнять, а в животе уже откровенно урчало. Будет конфуз, если во время рисования его будет слышно сильнее, чем мой голос. И уже как следует подкрепившись, я отправился по следующему адресу, который мне дала госпожа Совина.

* * *

— Увы, Константин Васильевич, лишнего леса у меня для вас нет, — развел руками Леонид Валерьевич. — С прискорбием вынужден вам отказать.

— Понимаю, — покивал граф. — Текущий заказ от Сергея Александровича?

— Да, это так. К тому же он законтрактовал и все излишки, которые могли бы у меня появиться.

Граф Свечин притворно расстроился, хотя изначально понимал, что договариваться о поставках леса для своей будущей лесопилки с Уваровым — бессмысленная затея. Но это был лишь предлог наведаться к соседу.

— Что ж, было приятно с вами повидаться, — встал Свечин со стула.

— Прошу прощения, что ничем не смог вам помочь, — пожал ему руку Леонид Валерьевич.

— Бросьте, я все понимаю, — улыбнулся граф.

Мужчины вышли из кабинета в общий зал, где сидели дочери и племянницы Уварова. Посмотрев на них, Константин Васильевич заметил:

— Какие красавицы у вас выросли. Уже прямо на выданье. Присмотрели им партию?

Сказано это было вроде как невзначай, но именно ради этого разговора и приехал граф.

— Пока на выданье только Кристина с Валентиной, — по-доброму посмотрев на девушек, ответил Уваров. — И на примете лишь один кандидат. Достойный во всех смыслах молодой человек.

— Уж не про сына ли нашего соседа вы говорите?

— Про Романа, — кивнул Леонид Валерьевич.

— Да, Винокуров-младший по слухам в отца пошел. Лишь одно меня тревожит, — сделал озабоченное лицо граф.

— И что же? — удивился Леонид Валерьевич.

— Не хочу говорить напраслину, но капитан-исправник наш, господин Губин, обмолвился, что Роман конюха до смерти забил. За то, что тот посмел просто косо посмотреть в сторону его новой служанки. Только взял ее себе и на другой день — душу плетью на тот свет отправил. А ведь конюх Винокуровым верно не один год служил! И сама она со слов Василия Емельяновича уж очень хороша собой. Неужто Роман так в нее влюбился, что готов любого порвать, лишь бы никому ее не отдать?

— Вы наговариваете на Романа, — нахмурился Уваров.

— Дай то бог, чтобы это были лишь слухи, — вздохнул с притворной грустью Свечин. — Но вы ведь знаете, за любым слухом стоит или недруг, что его распускает, или горькая правда. И я не вижу причин, зачем нашему капитану-исправнику наговаривать на парня.

— К чему вы ведете? — задал вопрос в лоб Уваров, окончательно помрачнев.

— Как бы эта служанка не помешала вашим планам. Сами понимаете, некоторые бабы могут и ума лишить своей красотой. Особенно в юном возрасте. Делюсь с вами по-соседски, искренне переживая за ваших девочек. Вон какие красавицы сидят.

— Спасибо за заботу, — поджал губы Леонид Валерьевич.

Упомянутые девушки тоже все слышали, хоть и старались не подавать вида.

— Всего вам хорошего, — попрощался Константин Васильевич.

— И вам всего наилучшего, — дежурно отозвался Уваров, хотя настроение у него серьезно испортилось.

Усевшись в тарантас, граф удовлетворенно крякнул. Первый шаг на пути получения оплаты для князя сделан. Свечин не знал, чем ему приглянулась та служанка Винокуровых, что он включил ее в оплату их договора, да еще обязательным пунктом, но графу было плевать. Главное — чтобы она оказалась для начала в его руках. И иного выхода, как «натравить» на эту служанку Уваровых он не нашел. Даже если Винокуровы в ближайшее время от нее не избавятся, Константин Васильевич сам сделает им предложение о ее продаже. А когда те откажутся — не поленится и письмо о том написать Уварову. Сделав соответствующие акценты.

— Домой правь, — скомандовал он кучеру, находясь в приподнятом настроении.

Неразрешимое поначалу дело теперь обрело конкретный и четкий план, который приведет графа к победе.

* * *

— Роман Сергеевич, рад встрече, — поприветствовал меня Николай Алексеевич.

— И я рад, — пожал я руку банкира. — Признаться, удивлен нашей встрече. Екатерина Савельевна заверяла меня, что основные мои заказчики — дамы.

— Наверное, так оно и есть, — рассмеялся мужчина. — Сейчас вы будете писать не мой портрет, а моей супруги. Прошу, — он посторонился, пропуская меня в свою квартиру.

Довольно большая трешка с просторными комнатами не была собственностью Николая Алексеевича. Сам он был третьим сыном в своем роду и кроме фамилии не унаследовал ничего. Но вопреки другим дворянам, которые шли в основном или на службу или в чиновники, пошел по финансовой стезе.

Детей пока что у господина Гравникова не было. Зато была жена хохотушка. Римма Иннокентьевна была дамой, что называется «в теле». Килограмм под сто, шире мужа раза в два. А относительно невысокий рост лишь добавлял визуально ей веса. Но она этому не расстраивалась, обладая природной жизнерадостностью и умением смотреть на все с позитивом.

— Вы меня худенькой нарисуйте, Роман, — говорила женщина. — Чтобы муж на портрет смотрел и понимал, что качаться на волнах гораздо лучше, чем биться о скалы.

— Не наговаривай на меня, душа моя, — пожурил ее Николай Алексеевич. — Ты же знаешь, что я тебя люблю такой, какая ты есть.

— Ну тогда будет мне пример, как я выглядеть могу, если похудею, — заулыбалась женщина. — Вдруг кусок в горло не полезет, как на картину взгляну. Тут то и отощаю! Ха-ха-ха! — рассмеялась она собственной немудреной шутке.

В компании Гравниковых было на удивление легко. Не ощущалось давление, как в гостях у Аверьяновой, или немого ожидания, как когда писал портрет жены Фарруха. Пока я делал набросок, Римма Иннокентьевна не затыкалась. Постоянно пыталась шутить — иногда удачно, иногда не очень. Вспоминала, что было из вкусненького на обед, чем запомнился стол у Корабельниковых, советовала не пробовать уху в гостях у Мазиных. Да и вообще тема еды была одной из центральных в ее разговоре. Она так аппетитно описывала некоторые блюда, что у меня даже слюна потекла. И это несмотря на то, что я очень хорошо пообедал.

— Уф, прекратите, Римма Иннокентьевна, а то я вместо портрета нарисую натюрморт, — шутливо попросил я ее прервать описание жареной курочки, напичканной яблоками и политой кислым соусом из красной смородины.

— Ничего не могу с собой поделать, — развела она руками. — Мама в детстве постоянно говорила мне: кушай доченька, а то не вырастешь. Вот я и кушаю, а расти перестала. Шутила она видимо, — рассмеялась женщина.

— Лучше посмотрите, как вы можете выглядеть, — отошел я от холста. — Это пока лишь эскиз, еще краски наносить, но может, вы передумаете и захотите привычный портрет?

— Ах бросьте, — махнула она рукой. — Я своего решения не поменяю и хочу увидеть уже завершенную работу. Так что можете продолжать. Лучше послушайте, какие чудесные штрудели я попробовала в гостях Лебедевых!..

Постаравшись отстраниться от этого гастрономического изобилия, я продолжил работу. Но все равно нет-нет, а прислушивался к словам Риммы Иннокентьевны. Попутно еще и стараясь запомнить рецепты, если она их описывала. Может, потом дома дам их Марфе.

Когда я закончил, госпожа Гравникова уже выдохлась и просто пила чай. Прекрасные последние десять минут в тишине! И это после более двух часов ее трепа о еде. Под конец я даже с удовольствием вспоминал надменное, но молчаливое лицо Марии Парфеновны.

— Можете смотреть, — сказал я женщине.

— Правда? Вы уже закончили? Так быстро, — подскочила она с кресла, будто и нет у нее лишнего веса.

Быстрым шагом почти добежав до меня, она уставилась на картину. А дальше я смог наблюдать за последовательной сменой эмоций на ее открытом лице. Держать маску эта женщина или не умела, или не любила. Первое любопытство сменилось удивлением, когда ее брови подскочили вверх. Затем его сменило выражение задумчивости, а под конец — решимости.

— Хочу выглядеть так! — сказала она. И тут же поскучнела, бросив тоскливый взгляд на пирожные, что стояли рядом с чайничком на столе возле кресла. — Но потом. Может быть… Эх, ну вот что вы за человек, Роман! Теперь же я места себе не найду от переживаний.

Я счел за лучшее никак не комментировать этот порыв женской души.

Пришедший спустя пару минут Николай Алексеевич тоже с искренним любопытством осмотрел получившийся портрет. Вот только в отличие от супруги говорить, что ей нужно похудеть и стать похожей на нарисованное полотно, не стал, а лишь молча рассчитался со мной.

— Благодарю, что уделили нам время, — жал он мне на прощание руку. — Будем рады вас видеть снова в гостях. Может, и я себе потом портрет закажу.

Покидал дом Гравниковых я с облегчением. Устал я не только от щебета Риммы Иннокентьевны, но и чисто физически — целый день на ногах, даже тренировки к тому меня не подготовили. А ведь мне еще несколько дней такого труда предстоит.

На улице меня ждал с кем-то самозабвенно спорящий Митрофан.

— Ни стыда, ни совести! — возмущенно кричал он какому-то мужику. Судя по метле в руках — дворнику.

— Да эта псина только гадить может! Всю дорогу мне засрала, а я — убирай.

— Ну не колотить же ее за это? Или тебе жинка не дает, вот ты на бедной собачке и срываешься?

— А ты мою жену не приплетай! Любитель собак выискался. Небось сам вместо баб собакам под хвост заглядываешь, вот и заступаешься за них?

— Да что за ересь ты несешь? Давно ли исповедовался? Епитимью на тебя наложить за такие слова!

Сам объект их спора — мелкая дворняжка — испуганно жалась к ноге конюха. Тут Митрофан заметил меня и демонстративно плюнул на землю в сторону дворника.

— На, убирай! А мне некогда с тобой лясы точить, барин ждать не любит.

— Ты мне поплюй еще тута! Живо городового позову, посадит он тебя в холодную, чтобы чужой труд уважать научился!

Я молча прошел до пролетки и плюхнулся на сидение. Митрофан подхватил собачонку, примостил ее рядом с собой, да хлестанул лошадь. Вслед нам еще с минуту доносился гневный крик дворника.

— И куда ты ее денешь? — спросил я конюха, когда мы отъехали.

— Если позволите, барин, себе оставлю, — погладил тот собачку.

Та аж заскулила радостно от немудреной ласки.

— В пролетку ее не пускай — пропахнет иначе тут все псиной.

— Не беспокойтесь, Роман Сергеевич, не пущу, — заверил он меня.

Дальше мы ехали молча. Митрофан даже дудочку свою не доставал, как обычно — полностью переключил внимание на дворняжку. Наглаживал ее, да сюсюкался. Хоть за дорогой следил и на том спасибо.

Вернувшись в арендованную комнату, первым делом я затребовал себе ужин. После нескольких часов разговоров о еде жрать хотелось неимоверно. И лишь насытившись, я улегся на кровать и попросил Пелагею помассировать мне спину.

— Только без шалостей, — предупредил я ее. — Устал сильно, не до того мне.

Девушка понятливо кивнула, и вскоре я не заметил, как заснул от мягких и нежных прикосновений женских рук.

* * *

— Куды ты кидаешь? — вскинулся Терентий. — Это бревно поперек кладем, а ты как его уложил?

— Дык… — растерянно зачесал в затылке молодой парень из бригады Кувалдина, принятый всего пару дней назад.

— Эх, тетеря, — махнул рукой мужик. — Сюды гляди, как надо.

С самого утра артель укладывала лежни — фундамент под будущую мастерскую из бревен. Как бревна лягут, в промежуток между ними глиняный раствор залить еще придется. Работы — на два дня, если споро делать. Вот только в бригаде был новичок. Тихона взяли в последний день, из-за того что один из членов бригады весточку из деревни получил о похоронах матери и попросил дать ему две недели — съездить да попрощаться. Кузьма Авдеевич отказывать ему не стал и на время отсутствия рабочего взял молодого парня. Тот давно просился, но вот беда — ничего в их деле не понимал. Да и бригада была цельная. Зато про него бригадир сразу вспомнил, как один из артельных временно выбыл. Ничего невозможного от парня не требовали, но он даже в простых вещах путался. Вот как сейчас.

— Ежели ума не наберешься, больше тебя не возьмем, — веско сказал ему Терентий. — Я лично перед Кузьмой Авдеичем просить против тебя буду. Мое слово для него вес имеет. Понял?

— Простите, Терентий Михалыч, — развел тот руками, — я не со зла.

— Ну раз не со зла, то давай — следующее как надо клади.

Тихон хоть и был слегка рассеянным, но при этом крепким. В одиночку мог то бревно поднять. И по рукам его видно было — больше привык на кулачках сходиться. Если бы не простодушное лицо, да рассеянность — прямая дорога ему в тати.

Под конец дня лежни все же были установлены, и бригада устало поплелась в сторону лесопилки, где их ждал ужин и сон. А вот Тихон пошел туда не сразу, сказавшись, что хочет в речке сполоснуться. Спорить или уговаривать идти со всеми никто не стал и парень быстрым шагом дошел до воды. Поднялся чуть выше водяного колеса, скинул рубаху, да рухнул в воду. Быстрыми рывками он переплыл узенькую речку-приток Волги и выбрался на берег. И уже оттуда стал пристально смотреть на водяное колесо и лесопилку. Его истинную цель, почему он так рвался в бригаду. По приказу своего благодетеля — князя Белова — ему требовалось придумать, как сломать это колесо или и вовсе спалить всю лесопилку. И сделать это так, чтобы никто на него не подумал. Потому он и решил с самого начала изображать из себя неумелого увальня. Да и действовать он начнет не в первый день. Время нужно — осмотреться, да умерить интерес к себе. Стать привычным. Не только для бригады, но и для местных рабочих, кто на той лесопилке трудится. Но вот потом… уж Тихон князя не подведет. Тот ему ажно сотню рублей обещал! Целое состояние. На эти деньги и сестре приданое можно взять, и самому приодеться, да и младшеньким братьям и сестрам чего прикупить. Жаль, что для выкупа вольной денег не хватит. Но это и не страшно. Верная служба князю еще ни одного лихого человека не подвела. Даже от тюрьмы, если попался, может уберечь благодетель. Но тогда долг перед ним образуется, чего Тихону бы не хотелось.

— Ниче, одолеем мы тебя как-нибудь, — прошептал он себе под нос, имея в виду лесопилку. — Полыхать будешь — на другом берегу Волги-матушки заметят. Только время дайте.

Но вот время-то пока у него имелось, пусть и не шибко много. Поднявшись с земли, Тихон поплыл обратно, а то все же могут хватиться его. Да и поснедать пора, устал он все же не менее остальных.