Глава 7

17 июня 1859 года

— Идея хороша, — вздохнул отец, — вот только нам не по карману.

— Потому я и прошу тебя дать мне цены разных товаров, — тут же ответил я, внутренне готовый к такому повороту.

— Хорошо, — кивнул отец. — Будут тебе цены. Только учти — я тебе дам цены прошлого года и начала нынешнего. Но за сколько купишь или продашь зависит уже от торговца и тебя самого.

— Торг? — тут же предположил я причину плавающей цены.

— Конечно, — усмехнулся отец. — Куда без него? Я бы и сам хотел те же доски продавать не по пятьдесят копеек за штуку, а по рублю или два. Но кто их купит?

После этого отец кратко рассказал мне факторы ценообразования. Их было несколько, и обо всех я и сам догадывался. Первое — спрос. При низком спросе высокую цену никак не поставишь, если хочешь сбыть товар, чтобы он не гнил на складе. Второе — предложение. Одно дело, когда ты монополист, и иное — когда у покупателя есть выбор. Третье — сорт дерева и качество его обработки. Снова логично. Четвертое — место продажи. В нашей губернии из-за начала строительства железной дороги спрос на те же шпалы возрос, и тут же повысилась цена на доски. А вот в соседних ценник ниже, но там их не покупают лишь из-за дороговизны доставки. Точнее, из-за оплаты перевозчику цена доски для покупателя в итоге будет такой же, или даже выше. Нет смысла так заморачиваться.

— И все же, я хотел бы посмотреть, сколько стоят те же дисковые пилы, — настаивал я.

— Будут тебе цены, я же сказал, — раздраженно дернул щекой отец и посмотрел в окно. После чего скривился еще сильнее.

Я глянул туда же и увидел набежавшие тучи. До этого несколько дней стояла жара, да и с утра было еще солнечно, а сейчас все шло к дождю.

— Опять будут на погоду ссылаться, — пробурчал отец.

— Ты о чем?

— Сегодня крепостники барщину отрабатывают, али забыл? Должны на наших полях работать, а при дожде — сколько они сделают? Грязь, слякоть, толком картофель не окучить. Что-то конечно сделают, но гораздо меньше, чем могли бы в хорошую погоду. Так они потом еще и болеют после такой погоды! Вот потеряю я несколько душ, если их заставлю безвылазно там находится, какой мне с того прибыток? Вот и приходится мириться, когда те заявляют, что из-за дождя толком ничего не выполнили, — вздохнул он.

Звучало цинично. Жизнь крестьян для отца стоила ровно столько, сколько они могли принести ему дохода. Никакого сострадания не было и в помине. С другой стороны, если они мало сделают, это и правда наш прямой убыток. К тому же я сейчас могу подсказать, как организовать работу, чтобы и люди себя не загоняли, и дело спорилось.

— Так пускай они посменно работают? — предложил я. — Не все сразу, а по очереди. Сначала треть — часа три трудится. Потом следующая треть. И потом последняя треть.

— И в чем выгода? — удивился отец.

— За три часа меньше шанс, что они заболеют, чем при полном рабочем дне. К тому же к концу дня все равно уставать и замедляться будут, а тут — те, кто сменяют, на поле придут со свежими силами. И смогут работать так же, как предыдущая треть крепостных.

— И в итоге сделают столько, сколько сделала бы треть крепостников, — покачал головой отец. — На поле ведь только треть в одночасье находилась!

— Так и поставить им задачу, что спросишь с них по итогу в обычном порядке. Как если бы дождя не было, и работали все. Тогда уж точно будут стараться за троих в отведенный им срок.

— Ну не знаю, — почесал бороду отец. — Как-то это… — помахал он рукой в воздухе, не найдя подходящих слов.

— Можно попробовать, — пожал я плечами. — А там увидим, прав я — или нет. От одного дня большого убытка не будет.

— Ладно, — решился он. И тут же крикнул во всю мощь своих легких, аж меня немного оглушив, — Корней!

— Звали, барин? — примчался через минуту мужик.

— Позови старост. Пускай до обеда ко мне зайдут.

— Из дальних деревень не успеют, — заметил Корней.

— Хмм… тогда пускай только Еремей придет. На его деревне спробуем твою задумку, — посмотрел на меня отец.

Корней ушел звать старосту ближайшей деревни, которая стояла через дорогу, а мы продолжили разбирать бумаги. Отношение отца к людям меня, человека из двадцать первого века, коробило, но я понимал, что переделать его мне не получится. А так — хоть будет людям отдых во время дождя, да смогут после работы согреться и отлежаться. Все лучше, чем под дождем целый день спину гнуть. Если крестьяне не дураки, а про их смекалку в будущем целые байки складывают, то должны оценить такой подход и пусть не поблагодарить, но хотя бы откровенно не лодырничать во время отработки барщины в непогоду.

Еремей пришел через полчаса. Старый уже дедок, полностью седой, тощий, в длинной рубахе аж до колен и штанах, подпоясанных тканевым поясом. На ногах — лапти с замотанными портянкой ступнями. На голове ничего не было, зато на поясе висел мешочек. Зайдя в кабинет после приглашения, он поклонился и с ожиданием посмотрел на отца.

— Как дождь пойдет, поделишь души на три части — и они по очереди будут барщину отрабатывать. По три часа, после чего сменяются. Но каждый должен работать за троих! Спрос будет, как в обычный день, все понял?

— Барин! — упал на колени дедок, — да как же один за троих сможет работать? Да еще в дождь? Не по силам нам это!

— Ты мне тут не причитай! — рыкнул отец. — Али хочешь, чтобы вся деревня весь день под дождем на полях грязь месила? Так я прикажу. И обскажу потом, кому они за это обязаны. Понял?

— Понял, барин, — с тоской в глазах кивнул дедок.

— Тогда — иди, исполняй. Завтра с утра проверю, что успели сделать.

Я от этой сцены испытал испанский стыд. Да что толку от этого? По-другому к крестьянам тут не относились. А начнешь по-хорошему с ними обращаться, они первые покрутят пальцем у виска — мол, барин дурью мается. Может, и порадуются в душе, но работать лучше от этого не станут. Как известно, кнутом и пряником можно добиться в разы больше, чем только чем-то одним. Вот для них кнут — недовольство отца. А пряник — это свободные часы отдыха, после ударного труда. По-моему, это все же и честнее и полезнее для всех. Потому и предложил отцу эту идею.

* * *

Еремей возвращался в деревню, задумчиво дергая себя за бороду. Ну и задание барин дал! Поделить людей на три части, чтобы они поочередно барщину отрабатывали, да каждая часть — как за всю деревню работала! Ишь чего удумал! Но ослушаться — получить плетью. И это в лучшем случае. Шкура что? Заживет! А вот если он на них долг повесит, что деньги ему не принесли, то уже хуже. Итак подати все копейки выскребают, даже на муку приходится всей деревней скидываться, а новое тягло камнем упадет на плечи всех жителей.

«А с другой стороны, — продолжал размышлять Еремей, — ведь действительно не весь день людям спину гнуть? Три часа — это не так много. Можно и постараться, зато потом — на полати, отогреваться, да взвар пить. Еще и время будет струмент подготовить, а то скоро сенокос. И далеко не все успели грабли смастерить, да косы выправить. Токмо надо в каждую треть старших назначить, кто будет за всеми приглядывать. Иначе тот же Минька, прохвост, без пригляда никак работать не хочет! Да, так и сделаю».

В деревне к новому правилу отнеслись настороженно и с опаской. Время как раз начиналось обеднее, и люди вернулись с полей, поэтому и созывать никого не пришлось, или передавать распоряжение через мальчишку посыльного. Старосту выслушали молча. Если бы не угроза барина, всех людей на поля под дождь выпнуть — так и не стал бы никто стараться справить невыполнимое, по их мнению, задание. Но делать нечего. Тучи еще сильнее сгустились. И на небе и в душах людей. Но кто-то вспоминал своих соседей, что под пятой князя Белова живут, и тут же мысленно воздавал хвалу господу, что ниспослал им Сергея Александровича. Уж лучше его повеления исполнять, чем у Белова горбатиться. Тот бы мог просто заставить двойную норму делать и без всякого отдыха. Были случаи, когда его жинке новое колье понравилось и купить хотелось очень.

— В общем, порешили, — подвел итог спонтанного собрания Еремей. — Делимся на три части. Старшими будут — Акинфей, Фома и Веська. Кто уж из вас первый на поле пойдет, а кто опозжа — сами решите. Можете жребий кинуть, — тут староста глянул на начавший накрапывать дождь и заторопился, — но не медлите. После обедни, чтобы уже работа спорилась у вас!

* * *

Отец не ошибся, после обеда и впрямь зарядил дождь. Не ливень, просто морось, но такая, что может длиться и сутки и двое и даже неделю. Надеюсь, так надолго он не растянется. Я же наконец получил от отца написанные от руки примерные цены на разные виды товаров. Он их как раз перед обедом быстро набросал по памяти. Тут же добавил и стоимость пильных дисков, после чего я и понял, с чего папа так резко в отказ пошел, когда услышал мое предложение.

Так вот, стоимость одного диска для пилорамы варьировалась в зависимости от диаметра и стали от пяти до ста рублей серебром! Причем самые дешевые диски — по пять рублей — для моей задумки никак не походили. Нужны были диски диаметров от метра и более, а цена таких начиналась с тридцати рублей. Бешеная сумма! Если перевести на деньги будущего, то по моим прикидкам один подходящий диск стоил больше двадцати пяти тысяч! А в «пакет» таких нужно пять. Почти что стоимость моего обучения.

— Ладно, прикинем, за сколько эта сумма окупится, если взять ссуду, — пробормотал я себе под нос. — Одна доска — пятьдесят копеек, как сказал отец. Если я прав, то в день лесопилка будет давать четыре сотни досок. А это у нас… двести рублей. Ого! А ведь не все так плохо тогда выходит, — улыбнулся я. — За один день отобьем все затраты.

Правда я тут же вспомнил свою неудачу в рекламном бизнесе, когда я тоже посчитал, что все учел, а в итоге прогорел, и моя радость под утихла.

— Сейчас лесопилка приносит где-то пятьдесят рублей в день, — размышлял я. — Возьмем по максимуму и десять процентов откидываем в налог — остается сорок пять. Затраты на еду для работников можно не считать — почти все для них мы сами выращиваем. Но все же ту же соль покупать надо, так что затраты на еду все же есть. Ну, допустим это рубль в день. Вряд ли больше, — я сверился с ценами на бумажке, и кивнул самому себе. — Да, не больше. Итого остается сорок четыре. Вычитаем траты на церковь, а это зарплата священнику Феофану, которая здесь называется ругой — около десяти рублей в месяц, траты на других служителей церкви, плюс — расходы на утварь и пропитание попам. Итого еще где-то тридцатка наберется, а это минус рубль дневного дохода. Чистая прибыль — сорок три рубля. Уже замечательно. Правда скоро праздник, на который тоже вроде сколько-то выделить средств надо, но допустим это не больше тридцати рублей. Может я и много взял, однако ладно, для того, чтобы ориентироваться в расходах, сойдет. Раскидаем на месячную прибыль, и остается сорок два рубля дохода в день.

— Перевозчиков забыл, — вздохнул я, когда вспомнил о немаловажном факте — доски мало распилить, надо еще их и отгрузить. Да и закупка бревен сюда же в расходы идет.

Бревна отец брал по шестьдесят копеек за штуку. В день их требовалось около двадцати пяти, больше не успевали распилить. Итого — пятнадцать рублей как корова языком слизнула. Двадцать семь рублей осталось в плюсе.

— А ведь отец еще и ссуду выплачивает, — вспомнил я. — Блин, а хоть сколько-то в конце останется?

Банку папа выплачивал по четыре с половиной рубля в месяц. Это если округлить. За доставку досок до пункта назначения платили тоже мы, так в условиях договора прописано. Цифру я видел, но отгрузка не каждый день происходит, сначала доски копят, чтобы потом их одним рейсом отвезти на проходящий мимо барже. Нанимать всю баржу целиком нет смысла — у той грузоподъемность такая, что всю нашу лесопилку увезет и еще куча места останется. А происходит это раз в неделю, по вторникам. И поделив сумму перевозки на семь, получаю цифру почти в два рубля.

— Да уж, вот так и тает заработок, как снеговик под солнцем, — грустно вздохнул я. — От пятидесяти рублей меньше половины осталось.

И это сейчас, когда лесопилка благодаря государственному заказу работает постоянно, без простоя. Ну, не считая времени рабочим на сон да небольшой отдых. А когда такого крупного заказа не было? Заодно стало понятно, почему граф Свечин так загорелся желанием поставить и себе лесопилку, пусть и придется вложиться в нее на первых порах. Даже с учетом всех затрат она будет приносить стабильный доход, еще и покрывая не только издержки на себя, но и на остальной быт помещика.

В дверь постучались, отрывая меня от размышлений и черканий моих подсчетов на листе бумаги.

— Роман, — в комнату заглянула мама, — идем в зал, чаю попьем.

— Хорошо, сейчас. Кстати, можешь забрать, — взял я со стола письма и фотокарточки. — Спасибо, они мне и впрямь помогли. Вспомнил я не все, но хоть что-то.

— Как я рада, — расплылась она в улыбке. — Но идем, там Люда петь будет. У нее уже неплохо получается, между прочим.

Собрав бумаги, я сложил их аккуратно на краю стола и вышел в зал. А тут уже растопили камин. Он находился между двумя дверьми — в мою комнату и комнату близнецов, и до этого был прикрыт занавеской. Иван с Игорем завороженно глазели на огонь и периодически подбрасывали тонко наколотые поленья. Отец расположился в кресле, закурив сигарету. На столике перед ним стоял самовар с кружками для всех и вазочка с домашним печеньем. Близнецы иногда отрывались от камина, подбегали к столику, хватали по печенюшке и с лакомством в руках бежали обратно. Дойдя до второго свободного кресла, я плюхнулся в него.

— Чего в комнате сидел-то? — добродушно спросил отец, с удовольствием поглядывая на детей.

— Прикидывал — какой доход с лесопилки мы имеем сейчас в сутки, и насколько он может увеличиться, если моя идея сработает.

— Ну и что насчитал? — с любопытством уставился он на меня, пустив к потолку облако дыма.

— Сейчас чистый доход — около двадцати рублей в день. Если моя идея сработает, то эта сумма увеличится разом до девяноста рублей.

Отец чуть не поперхнулся дымом.

— Ты уверен?

— Это пока только навскидку, — решил я не давать гарантий. — Надо более тщательно посчитать. Да и с инженерами поговорить — смогут ли сладить такой аппарат, и насколько надежен он будет.

— Кхм… Но девяносто рублей, — покачал пораженно отец. — Это ж…

— Две тысячи семьсот рублей в месяц. И больше тридцати тысяч в год.

Цифра отца поразила до глубины души. И чтобы он уж чересчур не впечатлялся и на эмоциях ничего не учудил, а то ведь можем не учесть что-то и пойдет все прахом, я решил «спустить его с небес на землю».

— Конечно, тут есть свои узкие моменты. Но те, что вижу я — это поставки леса и, главное, закупка наших досок. Смысл их делать, если покупать никто не будет? Вот ты договор заключил на поставку досок для шпал, а на какое количество? А если им больше не нужно? Куда тогда девать товар будем?

— Кхм… Мда… Уф, — вынырнул из грез папа. — Ты прав, без сбыта никакой прибыли не будет. Да и лесопилка та — тут тоже надо подумать. И без инженеров не обойтись. Но если ты прав… то тогда можно смело брать ссуду! Мы ее быстро возвернем, буквально за один сезон.

Это точно. Учитывая, что текущая лесопилка обошлась отцу в пятьсот рублей начального вклада, то мы и текущий кредит закроем, и новый не надолго на наши плечи грузом ляжет.

Тут из родительской комнаты показалась мама с сестрой. Люда была необычно серьезна, в нарядном платье, словно готовилась выступать не перед близкими, а как минимум в каком-нибудь салоне перед широкой публикой. Волнуется девочка. А вот мама меня удивила. В ее руках оказалась гитара. Устроившись поудобней на диване, она стала ее настраивать, тогда как Люда вышла в центр зала и терпеливо ждала отмашки. И вот наконец настройка инструмента закончилась, даже близнецы притихли, приготовившись слушать. После короткого проигрыша, Люда тонко затянула:

Голос у сестренки и правда оказался красивым, да еще и пронзительным. Пела она от души, стараясь тянуть ноты в нужных местах. И на лице у нее выражалась грусть, будто она про себя поет.

Отец рядом отложил в сторону сигарету, превратившись в слух. Иван с Игорем поерзали на попе на полу, придвинувшись поближе к камину спинами, да тоже внимательно слушали исполнение.

Не ожидал, но и меня захватила песня. Я уже слышал некоторые строки, когда общался с Кристиной. И тогда подумал, что ей нравится этот романс, потому что она сама не хочет замуж. Но возможно я был не прав. Просто мода сейчас на такие вот песни.

Закончив свою партию, Люда облегчено выдохнула, от чего получила от матери грозный взгляд и тихонько йокнула. Но оказывается, романс на этом не закончился. Просто дальше уже партия мамы.

У мамы голос тоже был очень красивым. Глубокий, поставленный, чувствовалось, что она не впервые поет. И в ноты она попадала отлично, и не сбивалась при игре, словно стала с гитарой одним целым.

Мама закончила последний проигрыш, и гитара замолкла. На несколько секунд воцарилась тишина. Первым очнулся от очарования выступления отец. Захлопав в ладоши, он одобрительно гулко воскликнул:

— Браво! Несравненно! Красавицы вы мои! Идите ко мне, обниму!

Люда зарделась от смущения. Мама ей одобрительно кивнула, и подошла к отцу, показывая девочке пример. Тот сразу выполнил свое обещание, встав и заключив ее в объятия. А затем и подошедшую Люду. Тут и я захлопал, а там и близнецы присоединились, подражая мне. После романса мама сказала, что теперь не стыдно будет и гостей развлекать, если они придут, и сама Люда сможет себя в гостях с лучшей стороны показать.

— Растешь, дочка, — гладил Люду по голове довольный отец. — Скоро и заневестишься.

— Папенька, мне еще рано, — пискнула девочка, но никуда убегать не стала, наслаждаясь лаской.

После пения отец стал вспоминать, как он сам впервые встретился с мамой и услышал ее голос. Наши посиделки постепенно перешли в рассказы родителей о своем знакомстве, перейдя на воспоминания о детстве, и плавно перетекли в ужин. Напоследок лишь отец сказал, что завтра мы едем с ответным визитом к Уваровым.

* * *

— Эх, хорошо поет! Душевно, — сказал Аким, чутко прислушиваясь к голосу молодой барыни.

Корней покосился на него, но ничего не ответил, продолжив смолить самокрутку. Оба сидели под окнами поместья в задней части, но несмотря на моросящий дождь, голос Людмилы было прекрасно слышно. Да и слугам необходимо всегда слушать — не позовет ли барин али барыня, иначе за нерасторопность могут и наказать. Не так, как крепостных, все же прав у дворовых слуг поболее будет, но все же… все же…

— Хорошо, что я не крепостной. А то бы с остальными сейчас картошку под дождем окучивал, — перевел он тему, когда не увидел реакции мужика.

Корней молчал, что совсем не устраивало желавшего поговорить Акима.

— Вот где справедливость? Баре в тепле и уюте песни распевают, а люди — в поле цельный день под дождем…

— Замолкни, — впервые подал голос бывший солдат.

— Так, а я что сказал-то? — тут же сдал назад Аким. — Понимаю, что они — господа, но все равно, обидно.

— Сергей Александрович — барин с пониманием. Не самодур какой. И в поле он людей погнал не на весь день. Им все равно барщину отрабатывать надо, но и тут позаботился. А ты на него хулу возводишь.

— Да я все понимаю, это так… к слову пришлось.

Тут на крыльцо вышла Евдокия с тазом, и Аким поспешил перевести внимание на нее.

— Евдокия, душа моя, не согласишься пойти со мной на Всесвятское воскресенье?

Та не удостоила кучера даже взглядом, молча пройдя до туалета и вылив туда грязную воду, после чего вернулась в дом.

— Эх, и вот так всегда. Вот чего ей надо-то? Али я не хорош собой? Или она и вовсе хочет бобылкой остаться?

— Болтаешь много и не по делу, — веско сказал Корней, закончив курить и погасив бычок. — А будешь про барина с семьей худые слова говорить — зубы тебе пересчитаю. Понял?

— Понял, чего не понять-то, — насупился Аким. — А барыня тоже хорошо поет, — добавил он, услышав партию Ольги Алексеевны и таким образом оставив последнее слово за собой.