Глава 8

18 июня 1859 года

Утром дождь так и не закончился. Правда и не разошелся — все также мелко накрапывал. Мерзкая погодка.

После завтрака мы с отцом снова уселись в дрожки. Я только и успел, что сделать небольшую зарядку. Во дворе сейчас не позанимаешься, а привычку делать упражнения вырабатывать необходимо. Аким предупредительно раскрыл навес, который был предусмотрен на подобный случай, и морось нам в лицо попадала лишь из-за редких порывов ветра. Сам кучер сидел на облучке, до которого навес не дотягивался и зябко кутался в дождевик. На голове у него была войлочная шляпа, а на ногах сапоги. Мы с отцом тоже оделись по погоде — кроме привычных рубахи и штанов я надел тальму — специальную накидку на одной застежке. На моей голове красовался цилиндр, а Евдокия перед выходом принесла мне сапоги. Качество у них было конечно лучше, чем у Акима. Отец вместо тальмы надел альмавиву — широкий плащ, в который можно было закутаться полностью.

Лошадь месила копытами вязкую глину, не спеша тянув за собой наш транспорт. На колеса тоже налипала глина, и выходить из дрожек не хотелось категорически. И как вчера крестьяне в такую погоду поля окучивали? А они это делали. Мы увидели результат собственными глазами, когда добрались до принадлежащих нам полей.

— Вдоль всего надела правь, и потом — в деревню, — приказал отец Акиму.

Молча рассматривая окученные рядки, отец о чем-то размышлял. Я думал об ином — насколько эффективно было мое предложение. Может, крестьяне все-таки всей деревней вышли вчера на работы? Мы же не смотрели, как они выполняют поручение.

— Добре, — когда дрожки развернулись назад, обронил отец и посмотрел на меня. — Сработала твоя метода.

— Посмотрим, будут ли крестьяне свои поля с ее помощью обрабатывать, — тихо ответил я. — Если будут — значит да, хорошая идея. Если нет — то стоит посмотреть в следующий раз, придерживаются ли они ее, и как у них выходит. Да и спросить надо сейчас — есть ли заболевшие.

— Спросим, — кивнул отец.

В деревне к нашему появлению отнеслись настороженно. Мы подъехали к подворью, где жил староста Еремей и остановились возле ворот. Дедок выскочил на улицу в тот же миг, не иначе заранее разглядел дрожки, да стоял наготове.

— Ну как? Справились вчера, погляжу? — бухнул отец, внимательно смотря тому в глаза.

— Справились, барин, — кивнул Еремей.

— И как оно? Дюже сложно было? Только не ври! — прикрикнул он на старика, когда тот уже набрал воздух в легкие и открыл рот, чтобы запричитать.

— Тяжело, — выдохнул Еремей. — Но у вас, барин, струмент хороший. Хоть и мало железного, но для трети работников за раз хватило. Им шибче получается дело делать. Токмо так и справились.

Я тут же сделал себе пометку в уме, что раз у крестьян инструмент хуже, то могут и по старинке свои наделы продолжить обрабатывать. А вот если разрешить им на время взять наш инструмент, тогда уже более «чистый» результат получим. О чем я тихонько на ухо и шепнул отцу. Тот задумался на несколько мгновений, после чего кивнул. И уже Еремею сказал:

— Раз добро дело сделали, дозволяю на следующую неделю моим инструментом пользоваться вам и на ваших наделах.

Это вызвало оживление и неподдельную радость не только у Еремея, но и у его домочадцев, также вышедших во двор и слушавших наш разговор.

— Благодарствую, барин, — тут же отвесил поклон старик.

— Но за его сохранность ты отвечаешь передо мной лично, — напомнил отец, после чего он уточнил насчет заболевших, узнал, что никто не простыл, и приказал Акиму возвращаться назад.

Из дрожек мы даже не выходили, так сидя весь разговор отец и провел.

— И все же, я не понимаю — для чего такие поблажки им? Если у их больше свободного времени будет, то какая нам от того выгода? — спросил он вдруг неожиданно.

Изначально мне просто было в силу воспитания жалко этих людей, с которыми никто по-человечески не обращается. Но отец такого моего гуманизма не поймет, поэтому надо что-то срочно придумать.

— Если у их будет больше свободного времени, то они смогут посвятить его какому-либо ремеслу. Хотя бы начать учиться. А талантливый ремесленник в своем имении точно не помешает. Пусть не все этим займутся, но те, кто все же найдет в себе силы и способности, станут нашим потенциалом. Мы сможем организовать мануфактуру какую, или иное производство. И нанимать никого со стороны не нужно.

— Лентяи они. Скорее по полатям лежать будут, чем чему-то учиться, — фыркнул отец, но задумался, а я заметил, как Аким «греет уши».

Он даже немного голову повернул, чтобы лучше все расслышать. Не иначе, чтобы потом деревенским рассказать. Надо это нам? Не знаю, но сам факт, что нас кто-то подслушивает, мне не нравится.

— Потом обсудим, — добавил я и кивнул на кучера.

Отец понимающе кивнул, и вернулись домой мы в молчании. По пути ко мне пришло в голову, что если память меня не подводит, то скоро крепостное право и вовсе отменят. И уже сейчас надо начинать выстраивать отношения с крестьянами так, чтобы они сами стремились остаться здесь и работать на нас, а не сбежали к другому барину или в город на заработки.

— Сергей Александрович, я подготовила подарки Уваровым, — сказала мама, когда мы зашли в дом.

— Спасибо, Ольга Алексеевна. И что мы подарим Леониду Валерьевичу?

— Три горшка с вареньем — черничное, из клубники и твое любимое — яблочное.

Одобрительно покивав, отец прошел в зал и грузно уселся в кресло. Камин снова уютно потрескивал и после уличной мороси я поспешил придвинуть стул, взятый из столовой, к нему и протянул руки к огню. Вроде и не слишком холодно на улице, но после двухдневной жары словно осень резко настала.

— Так что ты там про ремесленников говорил? — спросил отец, будто и не было у нас перерыва в разговоре.

— Да думаю, будет хорошо, если у нас среди крестьян будет больше мастеровых. Кузнецов, плотников или тех же бортников, чтобы и у нас свой мед был.

— Перевести их на оброк и продавать их работу? — задумался отец. — А кто на полях будет работать?

— Так не у всех же способности к ремеслу будут, — ответил я. — К тому же… — я еще немного подумал, но решился все же озвучить то, что меня беспокоило, но в виде «проблесков памяти», — у меня воспоминание всплыло, когда свои письма для вас да фотокарточки смотрел. По столице ходят слухи, что император наш хочет крестьян освободить, — отец горестно вздохнул.

— Эти слухи уже три года ходят, как Государь-император наш к московскому собранию обратился. Да и до того еще при его отце министр государственных имуществ и вовсе хотел земли наши отобрать. И тогда бы все крестьяне стали государственными. Хвала господу, эту глупую и вредную мысль не претворили в жизнь.

— Потому, — продолжил я, внутренне успокоившись, что угадал и не подставился, — мои одноклассники и не стремились в поместья возвращаться, а на службу хотели пойти. Если крестьян освободят, то доходы еще больше снизятся. Им ведь тогда за работу платить придется, чтобы наши поля обрабатывали. Вот я и мыслю, если слухи не врут, то увеличение ремесленников среди крепостных нам на руку.

— Это чем же? — спросил отец, впавший в мрачное настроение от напоминаний о возможности потерять власть над крестьянами.

— А тем, что мы сможем тогда производство какое открыть, а рабочие для него уже будут. У крестьян-то денег своих нет. И никакой банк им ссуды не даст. А вот нам — запросто. Захочет какой крестьянин, что ковать научился, расширить свое дело, а мы кузню ему построим, какую он сам не способен, а его работником возьмем. Еще можем и учебу ему оплатить, которую он отрабатывать своим трудом станет, часть своего дохода нам отдавая. Или если кто гончарным делом займется, тоже ведь можем поспособствовать.

— Души крепостные за свой счет учить — то не ново, — задумчиво протянул отец. — Вон, в приходскую школу их дети за наш счет ходят. Но ведь после учебы, если свободными будут, они могут к нам и не пойти. Другой кто их переманит, и все наши траты — на ветер!

— Так в договоре прописать, что учебу он отработать должен, — пожал я плечами, вспоминая подобные контракты в своем будущем. Так называемое «целевое обучение» в ВУЗах от предприятия. — И никуда тогда крестьянин не денется.

— Обдумать все надо, — затянулся дымом отец. — Освободят их, али нет — то одному богу ведомо. И не каждого есть смысл учить.

— Для того и нужно дать им чуть больше свободного времени, чтобы посмотреть — кто его впустую тратить будет, а кто — на свое развитие. Вот вторым и помогать. К своей пользе.

— Подумать надо. Крепко, — закрыл тему отец.

А через четверть часа Аким сообщил, что тарантас готов, и мы отправились в путь.

* * *

— Кажись, барин дюже доволен остался, — мрачно заметил сын Еремея Иван.

— Кажись, — эхом отозвался старик.

— Плохо, — сделал вывод мужик. — Посчитает, что у нас много времени свободного есть, еще больше нагрузит работой.

— Может так. А может и не так.

— Почему это? Когда нам от господ милость была? — удивленно посмотрел на старика сын.

— Наш Сергей Лексаныч строг, но справедлив. Не то что князь Белов. Тот бы да, тут же еще больше нагрузил. Но ты разве не слышал, что тот к сынку своему обратился, когда они отчалили? Что это придумка молодого барина была? — с прищуром посмотрел на сына Еремей.

Оба сейчас сидели в хате, да обедали. То недолгое время, кроме вечера, когда они могли побыть вместе, да вот так поговорить. В другое время Иван в поле был, а старик дома — за женщинами приглядывал. Да и как староста споры промеж соседей разбирал. Голова все-таки!

— Не, — замотал головой мужик. — И что с того? Новая метла по-новому метет. А перемены… — тут он поджал недовольно губы.

— Не всегда к худу. Ты взгляд молодого барина не видел. Добрый у него взгляд. И струмент нам свой Сергей Лексаныч после его шепота дать решил. Не, Ванька, перемены я чую, кости не только к непогоде у меня ломит, — усмехнулся старик. — И перемены те — хорошие.

— Посмотрим, — поскреб бороду мужик. — Коли так, то и добре.

— Тебе-то самому — понравилось три часа отработать, а опосля дома быть? — прищурился дед.

— Кому бы не по нраву такое было? — усмехнулся Иван. — Но токмо, мы ведь в эти три часа умаялись так, что потом дома с полатей час встать не могли! Оно того стоит разве?

— А разве нет? Час полежали, зато потом — целый воз времени был. Ты вот и грабли наконец закончил строгать. И дров наколол. Феклу, опять же, повалял, — с пошлой ухмылкой закончил старик.

А Иван расплылся в блаженной улыбке от вечерних воспоминаний.

— То да, давно мы ужо не любили друг друга. Токмо вечером по воскресным дням и есть такая оказия.

— И если бы не задумка молодого барина, вам бы праздника ждать пришлось.

— Ты к чему клонишь, батя? — в упор посмотрел Иван на отца.

— Когда свои поля возделывать будем, надо также — на трети поделиться. Поддержишь меня на сходе, когда я людям то предложу?

Почесав снова бороду, Иван пусть и нехотя, но кивнул.

— Вот и добре.

* * *

Всю дорогу до поместья Уваровых Сергей Александрович думал над словами сына. Бог забрал у него память, но тем самым «открыл» ему глаза. Без памяти о прошлом его Роман стал более наблюдательным. Стал задавать больше вопросов. Обсуждать обыденные темы, но в то же время — по-новому. Непривычно. Слухи об освобождении крепостников ходят давно. На последнем дворянском собрании их тоже обсуждали, хотя уже и не так рьяно, как еще три года назад, когда император Александр только объявил о своем желании открепить крестьян. Тогда московское дворянство возмутилось таким желанием императора. Пусть в открытую мало кто посмел сказать о том государю, но уж через друзей да сродственников, кто при дворе обитается, постарались донести до царя, что нельзя делать все поспешно. И без учета потерь самих дворян. Император прислушался и сейчас идет обсуждение того, в какой форме это освобождение будет проведено. Крупные землевладельцы всячески затягивают процесс, да выбивают преференции — и для себя лично, и для всего сословия в целом. Но император твердо настроен довести задуманное до конца. Все интриги вокруг окончательной формы открепления крестьян проходят там — в Петербурге. Потому-то Сергей Александрович и не забивал себе голову о будущем, все равно на конечный результат никак повлиять не может. А тут сын говорит, что все же есть у него такие возможности! Не отменить освобождение крепостников, но удержать их. Сделать полезнее для имения. А ведь он даже не думал в эту сторону.

Да, «добрым барином» сам Винокуров для крестьян не станет. И порол их не раз, и ранее не гнушался и «право первой ночи» применить, что сильно не нравилось Ольге. Но что поделать, если молодое тело требовало? Сейчас-то уже силы не те, но и то — бывает, понравится какая из молодых невест, и тогда, уж не обессудьте, придется девице познать сначала любовь с ним, Винокуровым. И пусть радуется, что с барином была! Когда еще доведется с господином возлечь?

Но вот у Романа такой славы среди крепостных еще нет. Ранее Сергей Александрович думал, что это к худу и стоит в ближайшее время показать сыну, как крестьян уму-разуму учить. А уж провинность всегда найдется. Но сейчас… Стоит ли?

«Стоит, — все же мысленно решил мужчина. — Иначе уважать не будут Рому. Сейчас они меня боятся, и даже когда на их благо указ, и то не сразу берутся. А если опаски у них не будет — тогда могут и бунт устроить. Нет, пущай знают, что мой сын их тоже может наказать за непослушание!»

Придя к такому решению, Сергей Александрович даже облегченно выдохнул. Ну а учить кого-то из холопов мастерству какому… это можно. По договору, как и сказал сын. Только надо внимательно присмотреться, кого стоит отдавать в обучение, а для кого это будет лишь зряшная трата денег.

* * *

Всю дорогу до Уваровых отец молчал. О чем он думает, я примерно догадывался, и решил не мешать. Мне было на что посмотреть. Из поместья мы выдвинулись в сторону леса, из которого позавчера выезжал тарантас Леонида Валерьевича. И мне было интересно, как обустроил свои земли этот мужчина. Я уже много раз слышал, что он хорошо работу на своей земле поставил, а как именно — непонятно.

Лесная полоса длилась недолго. Метров триста, не больше, а потом дорога вышла на край поля, где уже поднималось посеянное зерно, и шла вдоль него. На краю поля с противоположной стороны текла речка — та самая, на которой у нас лесопилка стоит. Поле закончилось, и нам преградила путь новая лесная полоса. Но на этот раз мы проехали ее не насквозь, а свернули к реке. И лишь возле реки дорога снова повернула вдоль речки, все дальше от нашей земли. Проехав где-то сто метров, лес снова закончился, сменившись новым полем. Но на этот раз в конце поля, вдали я увидел, как копошатся люди. Тут раздался далекий грохот, и на моих глазах упало спиленное дерево. От дороги до конца поля, где трудились лесорубы, было не меньше двухсот метров — поэтому хоть людей и видно, но кажутся они крошечными точками. В той же стороне стояла телега с впряженными лошадьми, на которую грузили распиленное ранее дерево. Как только телегу полностью загрузят, она отправится в сторону нашей лесопилки. А на месте сваленных деревьев будет новое поле. Об этом говорило то, что ближе к нам трудились другие люди — обкапывали пни, да разжигали потом над ними костер. Половина поля уже была в следах от сгоревших пней. Сейчас над одним из пней тоже курился дымок несмотря на все еще идущую морось.

Дальше картина примерно повторялась — метров триста расчищенного от леса поля, потом около ста метров лесополосы, и снова — поле. Иногда участки леса были длиннее и тянулись метров на двести, или даже больше. Тут мне сложнее было оценить расстояние, в отличие от чистого пространства полей. Уж не знаю, какое количество земли у Уварова, но уже пройденный путь впечатлял. По моим прикидкам мы проехали уже столько же расстояния, сколько я преодолел от границы с территорией князя Белова до нашего поместья. Но были и более крупные поля, примерно после каждых двух «маленьких». Вот там-то и располагались деревни крестьян. Сделал я и еще одно наблюдение за время пути — поля у Леонида Валерьевича были засажены разными культурами, а не как у нас — преимущественно рожью. Я даже видел одно поле, полностью засаженное горохом.

Но все заканчивается. Вскоре и наш путь подошел к завершению. Поместье Уварова показалось внезапно. Вот мы едем вдоль леса, а в следующий миг он отступает, и мы оказываемся на широкой поляне, посреди которой раскинулось поместье. Деревни рядом с ним, как у нас и у Белова, я не заметил. Только сам одноэтажный дом Леонида Валерьевича, да хозяйственные постройки рядом. От дома был проложен удобный спуск к речке, а сама дорога здесь раздваивалась: привычная проселочная дорога сворачивала вправо, к лесу, и огибала имение Уварова, а прямо к поместью шла уже более ухоженная дорога. Ее не поленились даже песком смешанным с гравием присыпать. Тарантас тут же пошел живее, но недолго. Такой дороги было всего около пятидесяти метров — ровно до крыльца имения.

Нас ждали. Наверное об этом визите отец с Леонидом Валерьевичем договорились еще в прошлую встречу, потому что заметить нас издалека они никак не могли, но сейчас все семейство Уваровых стояло на крыльце под его козырьком. По центру стоял сам хозяин поместья. По правую руку расположилась Кристина, а по левую — три девочки помладше. Очевидно те самые племянницы. Самая старшая из них примерно моя ровесница. Средняя больше Люде по возрасту подойдет, а младшая — что-то среднее между Людой и близнецами по годам. Наверное, лет восемь.

Долго раскланиваться на пороге не стали, все же погода накладывала свой отпечаток, и почти сразу нас пригласили в дом. Внутри планировка дома немного отличалась от нашего, но не принципиально. Он также был вытянут в линию, как и у нас. И при входе мы тоже попали в прихожую, но вот дальше пошли различия. Справа у Уваровых была не столовая, а широкий зал. Из него можно было попасть в спальни девочек, а сам зал использовался как танцевальный. Слева тоже был зал, но уже больше похожий по своему функционалу на нашу гостиную. Тут было больше мебели, посреди комнаты лежала шкура медведя, и также имелся камин, сейчас разожженный. И уже после этой гостиной шла столовая. Тут же из гостиной можно было попасть в кабинет Леонида Валерьевича или в спальню для гостей. Раньше это спальня принадлежала его брату с женой, как мне на ушко сказал отец, пока мы рассаживались перед камином. В спальню самого Уварова можно было попасть лишь из его кабинета.

Когда здоровались, узнал, как зовут племянниц Леонида Валерьевича. Валентина, Елена и Виктория. Старшая дочь Уварова жила в Дубовке с мужем, потому мы их и не застали.

Кристина при встрече держалась вежливо и почтительно, но без какой-либо приязни. Прав был я, что не хочет она за меня замуж. Зато Валентина, старшая племянница, кидала на меня заинтересованные взгляды. И внутри у меня к ней никакого отторжения не чувствовалось. Сама она тоже ни в чем не уступала кузине, разве что в силу возраста еще не успела оформиться до конца. Но лицо красивое, с пышными ресницами и пухлыми губками, русоволосая как и сестра, и улыбка у нее была открытой и доброй. Мне даже стало интересно с ней поближе познакомиться. Узнать, что скрывается за внешностью — чем она увлекается, какой у нее характер. А там, кто знает? Если и придется сходиться с Уваровыми, то на данный момент среди сестер я бы лучше Валю выбрал. Но торопиться в этом вопросе не стоит. Да и время не поджимает.

Обменявшись дежурными любезностями, преподнеся подарок хозяину дома, мы не спешили перейти к сути нашего визита. Да и не знал я, по какому именно поводу мы приехали. Только то, что положено было ответный визит совершить, а уж о чем говорить, мы с отцом не обсуждали. Он так в свои мысли во время пути ушел, что и сам мне не сказал, и у меня из головы вылетело у него спросить. Про женитьбу — вроде бы рано еще, или нет? Только если какие-то новые дела обсудить, как я предлагал.

Девочек во время общения Леонид Валерьевич никуда отсылать не стал, что позволило мне посмотреть, как они держатся и ведут себя. Средняя Лена сразу показалась мне егозой. Вроде и старается сидеть смирно, но постоянно то платье поправит, то младшенькой Вике что-то скажет, от чего девочка еле сдерживает улыбку, то обстреляет глазами нас с Кристиной. Валентина в этом плане была куда более спокойной. Ну а Виктории просто в силу возраста было слегка неуютно сидеть среди взрослых. Наконец Леонид Валерьевич заметил это и отослал младших племянниц. Мы остались вчетвером. Валю он не отсылал, и сама она не торопилась покинуть наше общество. Зато навострила ушки, когда прозвучал заветный вопрос:

— Сергей Александрович, Роман Сергеевич, может, я вас тороплю, но все же — вы обдумали мое предложение?