Глава 28

Аня

— С Ваней все хорошо. Он у нас в клубе. Под чутким присмотром Тохи. Не переживай.

Успокаивает меня Марк, а в следующую секунду картинка перед глазами размывается, и я падаю в обморок.

Северский, кажется, меня подхватывает. Не дает завалиться в рыхлый колючий снег. Несет к автомобилю. Бережно усаживает на сидение. Пристегивает ремнем безопасности. И укутывает в пропахшую им насквозь куртку.

Машину он ведет предельно осторожно, опасаясь, чтобы нас не занесло. А я периодически прихожу в сознание.

Правда, то и дело проваливаюсь в дремоту. Чувствую себя отвратительно.

Конечности налиты будто свинцом. Веки потяжелели и все время слипаются. Горло дерет, словно наждачкой.

— Ань, может, в больницу?

— Нет! Нет. Пожалуйста, домой.

Марк интересуется на полпути к квартире, но я отчаянно отказываюсь. Обвиваю его шею ладошками и прячу лицо у него на груди, когда он паркуется рядом с нужным подъездом и снова берет меня на руки.

Обращается со мной, как с хрустальной вазой. Заставляет принять теплый душ, заворачивает в пушистый плед, который волочится по полу, и укладывает в постель.

— Лежи.

Командует твердо, чтобы я не смела вставать. И, судя по звукам, раздающимся из кухни, заваривает чай.

Спустя десять минут ко мне в ладони перекочевывает горячая кружка, Марк же опускается на край кровати и смотрит на меня обеспокоенно.

Прикасается губами к покрытому испариной лбу, тревожно качает головой и уходит искать градусник.

— Совсем плохо?

Косится то на меня, то на поползшую вверх шкалу, и пичкает таблетками.

Весь вечер он обо мне заботится. Приносит влажное полотенце, чтобы оттереть пот. Вливает в меня литры жидкости. И укрывает двумя одеялами.

Обессиленная, я проваливаюсь в неспокойный тягостный сон. И мне чудится, как нежные пальцы касаются скул, очерчивают подбородок, скользят по приоткрытым губам.

Хочется свернуться калачиком, прижав колени к груди, и мурлыкать, как кошка.

Наутро я чувствую себя так же ужасно. В теле ужасная слабость и ломота. Волосы спутались и прилипли к вискам. Руку не поднять.

Марк выглядит тоже не ахти. Складывается ощущение, что он всю ночь батрачил. Разгружал вагоны. Таскал тяжести. И не смыкал глаз.

— Если тебе не станет лучше, вызовем скорую, — констатирует Северский, запихивая градусник мне подмышку, а я свободной рукой ловлю его за запястье.

— Такими темпами медицинская помощь понадобится тебе. Если не перестанешь со мной возиться.

— Ваньку я покормил. Сейчас отвезу в школу. Лекарства на тумбочке.

Марк пропускает мимо ушей мое замечание, убирает в сторону термометр и кормит меня свежей выпечкой из кондитерской напротив.

Следит, чтобы я съела приготовленную им кашу и пирожок с вишней. Снова заваривает чай. Невесомо целует в лоб. И уезжает.

А я расклеиваюсь и позволяю себе поболеть с чистой совестью.

Включаю сопливый сериал про суррогатное материнство, сопереживаю судьбе главной героини, которую обитатели Рублевки называют безликим «контейнер», беру телефон и лезу в соцсети.

Обычно я так не делаю. Но сегодня меня толкает что-то странное, и я нахожу страничку Резниковой. Открываю ее профиль и внимательно рассматриваю выложенные фотографии.

Тест с двумя яркими малиновыми полосками на атласной темно-синей подушке.

«Жду ребенка от любимого».

Вязаные светло-голубые пинетки и такого же цвета комбинезон для новорожденного.

«Выбираю одежду для своего будущего малыша».

Навороченная кроватка с музыкальным мобилем.

«У моего сыночка будет все самое лучшее».

Марк в больничной палате.

«А вот и счастливый отец».

Несмотря на то, что я сама настаивала на том, чтобы Северский помирился с Кариной и не разрушал будущую семью, я захлебываюсь в океане внезапной ревности и до покалывания под ребрами завидую Резниковой.

Отшвыриваю мобильник на другую сторону кровати, словно ядовитую змею, и прячу лицо в подушку. Я борюсь с собственными чувствами и старательно убеждаю себя в том, что еще не рожденный малыш заслуживает папу рядом, а не отца выходного дня.

Но кровоточащее сердце, трепыхающееся, как птица в клетке, со мной не согласно. Оно болит. Ноет. И кричит, что я тоже заслуживаю счастья.

Так и не договорившись с собой, я бездумно пялюсь на экран и приподнимаюсь в кровати, когда распахивается дверь. Суматошно пытаюсь расчесать пальцами спутанные локоны, кусаю губы и падаю обратно на простынь, когда внутрь проскальзывает не Марк — Дина.

Она ступает по ковру мягко, бесшумно и доброжелательно мне улыбается.

Сегодня на ней изящное облегающее платье из серого кашемира. Платиновые волосы уложены в небрежную ракушку, но эта небрежность кажущаяся. Я почему-то уверена, что над ее образом стилист в салоне пыхтел не меньше часа.

На ее веках мерцают перламутровые тени. Губы тронуты персиковой помадой. Она словно сошла с обложки модного журнала. Ну а я чувствую себя еще большей развалиной на ее фоне.

— Привет. Марк прислал для меня няню?

— Привет, Аня. Ага, просил за тобой присмотреть. Он очень за тебя переживает.

Приблизившись ко мне, Дина выкладывает из пакета яблоки и апельсины. Подобно своему брату, находит градусник и заставляет меня померить температуру. И топает на кухню заваривать чай.

Вот уж не зря говорят, кровь — не водица.

Потому что Северская так же заботливо, как Марк, оттирает пот с моего лба, впихивает в мои подрагивающие пальцы кружку и открывает контейнер с ухой.

Меня же от запаха рыбы начинает мутить.

Желудок скручивает так, что я едва не выгибаюсь дугой, а перед глазами появляются звездочки.

Я стремительно выскакиваю из постели, откуда только силы берутся, и опрометью несусь в ванную. Прощаюсь с чаем, который только что выпила, и долго еще обнимаю белого друга, пока спазмы не начинают постепенно стихать.

Умываюсь медленно. Прислушиваюсь к себе. И трясущимися руками закручиваю кран.

В спальню возвращаюсь с опаской. Вяло переставляю ставшие ватными ноги. И кошусь на Дину с подозрением.

Но она уже успела куда-то унести контейнер и даже приоткрыла окно, чтобы проветрить комнату.

— Спасибо.

Я выдыхаю с облегчением, убедившись в том, что тревоживший меня запах испарился, и вновь забираюсь под одеяло. Северская осторожно гладит меня по запястью и берет на прицел льдистых омутов.

— Ты не справедлива к моему брату, Аня.

— В смысле?

— Отталкиваешь его. Отгораживаешься. Зачем?

Дина смотрит на меня испытующе, а я не знаю, как ей объяснить, что до одури боюсь того, что Марк разобьет мне сердце вдребезги и превратит мой и без того расшатанный мирок в выжженное пепелище.

— Я не хочу привязываться к нему сильнее, Дина. Через девять месяцев у него родится сын. Законный наследник. Он будет проводить с ним время. Заботиться о нем. Растить. А я буду только мешать. Ты должна меня понять, как женщина.

— Должна. Но не понимаю, — качает головой Северская и отказывается принимать мою позицию. — Марк меняется рядом с тобой, Аня. Он стал гораздо более ответственным, надежным. В драки больше не ввязывается. Не красуется на обложках бульварной прессы. И Ваньку твоего он любит, как своего. Неужели ты не замечаешь?

Произнесенными ровным спокойным тоном фразами Дина в два счета разбивает все аргументы, застывающие липкой массой у меня на языке, и мягко улыбается. Как будто знает о людях, об отношениях, да о целой Вселенной намного больше, чем я.

Ненадолго между нами повисает тишина, в которой мне, на удивление, комфортно. А потом Северская улыбается хитро уголками губ и интересуется с показной беспечностью.

— Давно у тебя задержка?

— Что-о-о? — я привстаю в кровати и безвольно падаю обратно на подушки.

Даже и мысли не хочу допускать, что мое состояние связано с гипотетической беременностью.

— Месячные. Когда должны были начаться?

— Этого не может быть. Я пью таблетки. Не пропускала прием. Кажется.

С каждым словом я начинаю сомневаться в себе, собственной памяти и даже в том, что Луна вращается вокруг Земли, а не наоборот. Я беспомощно натягиваю одеяло до самого подбородка, а Дина, тем временем, меня добивает.

— Когда.

— Неделю назад. Десять дней.

Подсчитываю в уме сроки и испуганно зажмуриваюсь. Я так увязла в разводе, чувствах к Марку и последовавшем скандале с его бывшей, что попросту перестала следить за циклом.

— Тре-е-еш.

Шепчу я полузадушено, потому что горло сжимает удавкой, и сворачиваюсь в нервно трясущийся клубок. Дина же понимающе хмыкает и поднимается.

— Никуда не убегай. Я схожу в аптеку.

Минуты, пока Северская отсутствует, кажутся мне ужасающей вечностью. Я поддаюсь охватывающей меня панике и принимаюсь гонять тревожные мысли.

Что, если я, и правда, залетела? Как поступить с беременностью? Сохранить плод? Как перебороть свою самую страшную фобию, проросшую корнями так глубоко, что не выкорчевать и с мясом?

К тому моменту, когда в коридоре слышится щелчок открываемого замка, я накручиваю себя до предела. Комкаю одеяло, кусаю губу и дрожу, как осиновый лист на ветру.

Наблюдаю за Диной затравлено и не хочу выползать наружу. Наоборот, я хочу отмотать все происходящее назад и поставить на паузу в том месте, где мы с Марком были счастливы.

Где я засыпала у него под боком. Вырисовывала узоры на его груди. И верила, что впереди нас ждет светлое будущее.

Умиротворенные завтраки на залитой светом кухне. Упакованные для путешествия чемоданы. Парные татуировки. И, чем черт не шутит, может быть даже свадьба.

— Давай, Ань. Ожидание хуже смерти.

С этими словами Дина вкладывает в мою ладонь тесты трех разных изготовителей, и я снова плетусь в ванную.

Изучаю осунувшееся отражение в зеркале. Подмечаю тени, залегшие под глазами. И со свистом втягиваю воздух.

Какое-то время я неуклюже переминаюсь с ноги на ногу. А потом все-таки собираю волю в кулак и проделываю полузабытую процедуру с максимальной дотошностью.

Замираю. Упираюсь руками в стиралку, где в рядок разложены тесты. И слежу за тем, как на них отчетливо проступают две полоски.

Ярко-красные — на картоне. Черные — на электронном индикаторе.

— У-у-уф.

Выдавливаю из себя протяжное. И боковым зрением фиксирую протискивающуюся ко мне Дину.

Мельком глянув на выразительное подтверждение моей беременности, она делает пару шагов вперед и осторожно меня обнимает. Я же рвано таскаю кислород, тру переносицу пальцами и скатываюсь в истерику.

Прорывает. Внутри лопается невидимая струна. И слезы градом катятся по щекам.

— Ну чего ты, Анют? Дети — это ведь счастье. Лучший подарок!

— Мне страшно, Дина! Так страшно, — я всхлипываю, пряча лицо у Дины на плече, и судорожно выдыхаю. — Я очень тяжело рожала Ванечку. Чуть его не потеряла. Сама с трудом выкарабкалась с того света! И я боюсь, очень боюсь, что все повторится.

Не справившись с разбушевавшимися гормонами, я купаю сестру Северского в тяжелых воспоминаниях и с силой вцепляюсь пальцам в ее тонкие кисти.

— Обещай, что пока ничего не скажешь брату, Дина! Пообещай!