Глава 32

Аня

«Уйти с должности администратора и из моего клуба, Аня, ты можешь только в декрет!».

Эти слова Марка, произнесенные со стальной решимостью, до сих пор крутятся у меня в мозгу. Вызывают плохо контролируемую панику и странную эйфорию одновременно.

Северский не догадывается, как близко он был к истине, когда произносил эту фразу. Но я и не готова сейчас выложить все карты на стол.

Мне по-прежнему до тремора в конечностях страшно признаться Марку в том, что внутри меня уже теплится крохотная новая жизнь. Я все так же боюсь того, как будет протекать эта беременность, которую я не ждала. И я готова все ногти изгрызть, как только представлю, как будут проходить роды.

Болезненные воспоминания все так же свежи, как я ни стараюсь от них избавиться. Что, если все пойдет не так?

Трясу головой и зарываюсь пальцами в волосы. Пока что Северский ни о чем не догадался, и мне следует быть более осторожной. Ведь меня может выдать любая деталь.

И тошнотворная реакция на рыбу. И обнаружившееся пристрастие к фисташковому мороженому, которого я раньше за собой не замечала.

Осушив залпом стакан воды, я прячусь за монитором и с силой барабаню по клавиатуре компьютера. По обыкновению, обновляю график, пересылаю Марку расписание на следующую неделю и вздергиваю подбородок, сталкиваясь со спокойной гладью янтарно-карих глаз.

Плещущееся там тепло согревает в один миг и в очередной раз расшатывает мою оборону. Я застываю буквально в шаге от того, чтобы наплевать на свои принципы, забить на положение Резниковой и вернуться в квартиру к Северскому.

Потому что за достаточно короткий срок я привыкла засыпать и просыпаться в его надежных объятьях. Ощущать жар крепкого мускулистого тела. И нежиться от заботливых ласковых прикосновений, пробуждающих шквал эмоций и заставляющих мурашки маршировать вдоль позвоночника.

Я давно уже не сравниваю Марка с Олегом. Потому что последнего для меня больше не существует.

— Анют, мы с Ванькой сегодня на каток хотели. Ты как? С нами?

Северский отрывает меня от наглого созерцания его персоны и подталкивает ко мне тарелку с шоколадно-вишневым пирожным. Как будто знает что-то о моей повышенной тяге к сладкому.

Отмахнувшись от нелепого подозрения, я не спеша откусываю маленький кусочек десерта и отрицательно качаю головой.

— Давайте без меня. Я, пожалуй, побуду дома. Не хочу снова простыть и овощем валяться в постели.

Малодушничаю. Потому что, если быть честной, я просто боюсь ослабить поводья контроля, заказать в кофейне сочный гамбургер с говядиной, вафлю, политую карамелью, молочный коктейль и закусить это все маринованным огурчиком.

Тогда вопросов будет точно не избежать.

К счастью, Марк трепетно относится к моему здоровью и не планирует меня переубеждать. Он привычно поправляет мой шарф, отвозит меня домой и отправляется в развлекательный центр вместе с Ванечкой.

Я же вешаю пальто в шкаф. Переодеваюсь в свободный флисовый костюм. И сооружаю рыхлый пучок на затылке.

Именно это занятие и прерывает звонок в дверь. Я думаю, что мои мужчины могли что-то забыть и вернулись, но сначала смотрю в глазок. И кого я уж точно не ожидаю там увидеть, так это мать Марка.

Цепенею. Конечно, не тороплюсь открывать. Но Виолетта Константиновна словно чувствует мое присутствие даже через железную преграду.

— Аня, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста.

Поняв, что отсидеться в убежище не получится, я шумно выпускаю воздух из легких и все-таки отпираю замки. Отхожу в сторону, пропуская женщину внутрь, и наблюдаю за тем, как она нерешительно топчется на пороге.

Судя по всему, чувствует себя не слишком уютно. Обстановка не по душе? Привыкла к чему-то более роскошному?

Язвительные замечания так и вертятся у меня на языке. Но я их проглатываю. Не хочу первой переводить нашу негласную войну в острую стадию. Ведь если Марк не отступится и продолжит также настойчиво меня завоевывать, я рано или поздно стану частью его семьи, и мне волей-неволей придется контактировать со свекровью.

Так что я делаю усилие над собой, нейтрально приветствую гостью и жестом указываю ей на кухню.

— Здравствуйте, Виолетта Константиновна. Раздевайтесь. Проходите. Будете чаю?

— Буду. Серьезные разговоры на пустой желудок не разговаривают.

Кивнув, соглашается Северская. Я же подозрительно на нее кошусь.

Что она хотела со мной обсудить? Вознаграждение, за которое я откажусь от ее сына и умчусь в Антарктику или Тимбукту?

Подавив порыв вытолкать ее на лестничную клетку до того, как она выльет на меня ушат презрения и приправит его щепоткой брезгливости, я старательно принимаюсь изображать радушную хозяйку.

Ставлю чайник. Несколько раз перетираю сервиз, хоть чашки давно уже блестят. Достаю варенье и яблочную пастилу. Наспех сооружаю сэндвичи с ветчиной и сыром. И пытаюсь унять разлетающуюся по телу дрожь.

В присутствии этой ухоженной женщины с аристократическими чертами лица и гордой осанкой мне не комфортно. Я чувствую себя бедной сироткой на чужом празднике жизни или Золушкой, обманом попавшей на бал.

Медленно опускаюсь в кресло напротив своей непростой гостьи и попадаю под обстрел ее цепких ледяных глаз.

Промораживает до костей. Промурашивает. И я, предсказуемо, не выдерживаю первой.

— Ну и о чем вы хотели со мной поговорить, Виолетта Константиновна?

— Ты беременна от моего сына, так?

— Откуда вы…? Дина, да? — я понимающе хмыкаю и исподлобья кошусь на потенциальную свекровь.

— Ты не злись на нее. Диночка никогда не умела мне врать.

Северская отвечает мне, небрежно поведя плечами, делает глоток чая и ставит чашку на стол со звонким звяканьем. Я же на всякий случай уточняю.

— А Марк?

— Пока ничего не знает.

— И вы не хотите, чтобы узнал, да? Хотите, чтобы я пошла на аборт?

От каменной непрошибаемости Виолетты Константиновны меня прорывает.

Хотя, может причиной всему меняющееся три раза в минуту настроение, шалящие гормоны и повышенная концентрация прогестерона в крови.

Мне хочется то селедки с медом. То киви с бужениной. То обнять унитаз и не отпускать белого друга. То обнять весь свет. То жестоко его расстрелять.

Так что в присутствии дополнительного раздражителя меня, ожидаемо, несет.

Я вываливаю на застывшую с кружкой в руках собеседницу с десяток нелицеприятных эпитетов, припоминаю ей юбилей Алексея Викторовича в мельчайших деталях и обвиняю ее во всех бедах, в которых только возможно.

В глобальном потеплении. В потопе в соседней квартире. И в бешеном проценте инфляции.

Беру небольшую паузу. Наполняю легкие воздухом, чтобы продолжить уничижительную тираду. А она вдруг начинает тихонько смеяться.

И смех у нее такой лучистый и мелодичный, что я теряюсь. Она же пользуется моментом, подмигивает мне многозначительно и вкрадчиво интересуется.

— Выговорилась?

— Ага.

— Полегчало?

— Пожалуй.

Я с изумлением отмечаю, что негатив действительно утекает сквозь пальцы, как вода просачивается в трещину в сухой почве. Прикрываю рот ладошкой и стремительно краснею, потому что подобные перфомансы мне обычно не свойственны.

Я воспитанная разумная женщина, способная найти общий язык даже с самым проблемным клиентом. Я не ругаюсь матом. Уважаю старших и не швыряюсь в них графинами, ручками и степлерами.

Но сейчас веду себя как истеричная беременяшка с прохудившейся крышей из анекдотов или банальных ситкомов.

Стыдно-то как.

— Ты, конечно, имеешь полное право мне не верить, Аня. Но я хотела убедиться в том, что ты любишь моего сына по-настоящему. Что тебе нужен он сам. А не его деньги, связи, положение.

— Так вы меня проверяли? — захлебываюсь растущим удивлением и думаю, что попала в альтернативную реальность.

Потому что ничем иным не могу объяснить мягкую улыбку Виолетты Константиновны и теплоту, появившуюся в ее голосе.

— Да. Ты уж меня прости, дочка. Я давно живу на этом свете и многое повидала. За моими сыновьями кто только не увивался. Вертихвостки, желающие улучшить материальное состояние. Провинциалки, мечтающие с чужой помощью заполучить место на сцене или на подиуме. Но хуже всего невинные овечки с жалобными широко распахнутыми глазами. Сегодня она преданно заглядывает мужчине в рот, а завтра укатывает в кругосветное путешествие на яхте с каким-нибудь более влиятельным бизнесменом. А я слишком люблю своих сыновей, чтобы позволить кому-то их ранить. Такая уж я плохая мать.

Признается Северская, промачивая горло чаем. А я неожиданно ставлю себя на ее место. Как буду реагировать я, когда мой Ванечка подрастет и начнет встречаться с какой-то девчонкой?

Буду так же искать подвоха в ее поведении? Устраивать проверки? И относиться скептически к первой влюбленности?

Не знаю.

Качаю головой, ошарашенная внезапным открытием. А Виолетта Константиновна продолжает говорить.

— Может, это и неправильно. Но Марка я люблю больше всего и больше всего за него переживаю. Наверное, потому что его рождение далось мне нелегко. Половину беременности я пролежала на сохранении. Сдавала постоянно анализы. Пила горстями витамины. Сидела на диетах. И даже угодила в реанимацию сразу после родов. Была большая потеря крови, и врачи несколько часов боролись за мою жизнь.

Ситуация Северской настолько созвучна с моей, что я ахаю. Прилипаю к креслу, слушаю ее с огромным интересом, испытывая облегчение, что я была не одна в таком положении, и хрипло шепчу.

— И как вы решились забеременеть еще раз? Откуда нашли смелости выносить Дину?

— Знаешь, дочка, когда любишь мужчину, веришь, что все у вас будет хорошо и отбрасываешь любые другие исходы. Ты ведь любишь моего сына, Аня? Хочешь, чтобы он был счастлив? Ты сохранишь ребенка?

Своей пламенной речью Виолетта Константиновна в мгновение ока ломает мою прошлую вселенную и выстраивает новую. Я захлебываюсь от избытка переполняющих меня чувств и не замечаю, как по щекам текут слезы.

Именно в таком состоянии меня и застает Марк. Смотрит недобро на мать и пристально изучает окружающую остановку.

Правда, не обнаруживает кровавого побоища. Целехонькая посуда мирно стоит на столе. В кружках дымится чай. А мы с его матерью не таскаем друг друга за волосы.

— Мама, ты обидела Аню?

Северский спрашивает мать без лишних предисловий. Я же кидаюсь на защиту теперь, я уверена, будущей свекрови.

— Нет, Марк. Нет. Твоя мама немного меня растрогала.

Все это время мой сынишка любопытно выглядывает из-за спины Марка. И теперь, когда напряжение постепенно спадает, Виолетта Константиновна дружелюбно к нему обращается.

— Здравствуй, Ванюша. Пойдем, покажешь мне свою комнату? Научишь бабку играть в какую-нибудь игру?

Наверное, есть что-то такое в ее голосе, что мой сыночек вкладывает ладонь в ее протянутую руку и спокойно уходит.

Мы же остаемся наедине с Марком.

Я сцепляю в замок пальцы. Царапаю зубами нижнюю губу. И решительно шагаю в неизвестность.

— Марк, у меня для тебя новость.