Глава 8

Маша

Закат мы встречали на окраине поля с подсолнухами — красивые ярко-оранжевые лучи пробивались сквозь неплотные облака, которые, казалось, спешили еще больше закрыть светило — возникло у меня такое желание. Димка же, словно боясь испортить момент истины, которую сам же мне и выложил, спрятал свой ехидный юмор, приказав амбалам молча смотреть только вперед, был согласен на мою, казалось самую безрассудную прихоть. Вот и смотрины заката на поле — были в тот момент моей прихотью.

Я не готова была объяснить ему, что все еще мечусь между моими чувствами, желаниями, воспоминаниями, и довольно нудным здравым смыслом, который, словно змея, шипел мне мысли, что опять меня обидят, обманут… И я тянула время… С одной стороны, хотелось избавиться от сопровождающих и остаться с Димой наедине, с другой — страх, все также державший в напряжении.

Я понимала, каких трудов не пробиваемому, принципиальному, упертому Железнову, стоило мне все рассказать… Но ведь, не заставляла же… он сам… и только понимание этого придавало еще больше веры в его слова про чувства…

— Маш, ты как? — мы сидели на заднем сидении, когда Димка прижал мою голову, уложив себе на плечо.

— Все хорошо, — тихо выдохнула и недоверчиво осмотрела сопровождающих.

— Едем в гостиницу. — Громко скомандовал Железнов, смотря в глаза водителю через зеркало заднего вида.

— Понял, — негромко отозвался тот, и Димка сильней прижал меня к себе, обняв за талию.

— Потерпи, Светлячок. — Мне достался легкий поцелуй в макушку.

— Мужики, свободны. — Железнов выставил из машины амбалов, когда мы остановились у гостиницы, пересадил меня вперед, а сам сел за руль.

— Дим, ты пил. — Я недоуменно посмотрела на него.

— Машк, во-первых, я больше наливал тебе. — Серые глаза светились весельем, — А во-вторых, ты сама мне упростила задачу по отрезвлению, вытащив смотреть закат. — он навис надо мной и поцеловал в нос. — Машк, не волнуйся. Если бы был хоть намек, на то что я не трезв, я бы не сел за руль. — Раздались щелчки застегиваемых на мне, а затем на Димке ремней безопасности, и джип неспешно продолжил свой путь…

Через несколько дней, после резкого отъезда Димки в Москву, когда моя первая истерика остыла, и вечером я вышла в магазин.

— Что, Светлова, упустила своего Железнова. — Меня на улице догоняет противный голос той самой первой красавицы института — Наташки Ефимовой. — Ха, говорили же, что он не для тебя. — Она ехидно скалится. — Ищи какого-нибудь лоха, и не смей заглядываться на нормальных мужиков. — Ей вторит дурацкий смех ее подружек-прихвостней. Вот черт, а я даже и не подозревала, что мы живем в одном районе, и сплетни про резкий Димкин отъезд уже распространились даже среди не столь близких знакомых.

— Это что же, он про твою честь? — я резко останавливаюсь, поворачиваюсь и пристально смотрю в глаза этой глупой девице, возомнившей себя соперницей.

— Ну уж точно не для тебя, — она повторяется, но тушуется под моим гневным взглядом, когда ее окружение резко замолкает, ожидая развитие конфликта.

— Почему тогда он там, а ты здесь? — моя злость поглощает мысли, готовые в любой момент вылиться скандалом на так и не состоявшуюся соперницу. — Вот когда сможешь ответить на этот мой вопрос, тогда и поговорим. — Я разворачиваюсь и ухожу, ощущая гневные взгляды, направленные мне в спину.

А поздним вечером, когда родители улеглись смотреть телевизор, а я медитирую в окно, стараясь увидеть там любимого Димку, раздается телефонный звонок, и вежливая девушка-оператор, соединяет меня с Москвой.

— Машк, любимая, ты как? — сквозь жуткий треск в телефонной трубке раздается такой родной голос.

— Я… я хорошо. — По моим щекам текут слезы, не давая говорить все то, что мне хочется выразить.

— Машк, ты только не придумывай себе ничего лишнего. — Димкин голос пробивается ко мне. — Я люблю тебя, слышишь, люблю.

— Я тебя тоже люблю! — на мгновение, сдержав слезы, я кричу в трубку.

— Ваше время окончено. — Все тот же, холодно-вежливый голос телефонистки, прерывает наш разговор, и я, все еще рыдающая, но уже от счастья, долго прижимаю к себе трубку телефона, сползаю по стенке коридора, где был установлен аппарат…

— Машк, ты как? — Димкин голос вырывает меня из омута воспоминаний.

— Знаешь, хорошо. — Я прижалась щекой к мужской ладони, которая протянулась к моему лицу.

На ночных улицах горят веселые огоньки, выделяя светлыми пятнами куски улиц и зданий. По темным тротуарам спешно идут редкие прохожие, бегают кошки, иногда сверкая желто-зелеными глазами.

Дима не спеша ведет машину, а я, пытаясь ухватить какую-то упущенную нить разговора, уставилась в окно, разгадывая этот ребус. Он катает нас по ночному городу, и я разглядываю такие знакомые, но уже как-то по-новому, светящиеся витрины магазинов, баров, кафешек и ресторанов.

— Машк, и все-таки, о чем задумалась? — интересуется Дима, когда джип заезжает в наш двор.

— Дим, а твои проблемы с этим Кувалдой, не скажутся на нас? — я посмотрела в такие родные серые глаза, когда Дима, припарковав машину, развернулся ко мне. — Знаешь, у меня все-таки дети, и я переживаю за них.

— Машуль, я тебе торжественно обещаю, что это только мои проблемы, и тебя они никоим образом не коснутся. — Он бьет себя в грудь кулаком, вызывая у меня улыбку. — Идем, я тебя домой провожу.

Мы выходим из машины, окунаясь в теплоту летней ночи, и молча стоим, рассматривая такой родной, но изменившийся за эти годы двор. В какой-то неуловимый момент, Димка начинает рассказывать какие-то свои воспоминания, я перебиваю его, и выдаю свои. Мы делимся нашими эмоциями от детских шалостей, вспоминаем вечно контролирующую «все и вся» тетю Полю, громко смеемся, уплывая в совместно пережитое здесь детство, а затем и юность.

— Машк, можно я завтра встречу тебя с работы — Дима, проведя меня до квартиры, неуверенно топчется на пороге, словно все тот же юнец, которым был двадцать лет назад.

— Я подумаю, — попыталась съязвить, словно вновь заигрывая с этим мужчиной.

— Маш-ша, — он беззлобно шипит, — я же не отстану, ты это знаешь. Я спрашивал только из вежливости. — В его глазах горят задорные огоньки веселья, и этим я получила подтверждение, что он принимает мою игру.

— Вали домой, Железнов, — я легко толкнула его в плечо, когда сильные мужские руки обхватили меня за талию, притянули к крепкому телу, и я получила поцелуй в нос.

— Спокойной ночи, Светлячок, — он шепчет мне в губы, а затем страстно целует.

— Спокойной, — ответила я, когда он выпустил меня из своих стальных объятий.

Я закрыла дверь, оставляя по ту сторону Железнова, попыталась восстановить дыхание, когда на долю секунды врываются слова — воспоминание: «Для меня есть только ты, помнишь?», — чувствую, как по щеке потекла скупая слеза… и резко открываю входную дверь с мыслью кричать его имя до тех пор, пока он не вернется. Мой лоб уперся в грудь мужчины, который тихо прошептав мое имя, подхватил меня, поднимая вверх по своему телу, и я ногами обняла его бедра.

— Машк, ты чего? — Димка одной рукой удерживал меня, а пальцами второй стирал слезу с моей щеки.

— Я испугалась… — я, прикрыв глаза, попыталась выровнять свое дыхание, подняла голову и тихо произнесла ему прямо в губы. — Испугалась, что ты уйдешь и не вернешься. — Выдохнула свои страхи, и мои губы вновь захватили в страстный поцелуй. Я пальцами зарылась в короткие волосы своего мужчины, не менее жарко отвечаю на это поцелуй.

— Больше никогда. Машк, — он на мгновение отрывается от моих губ, но все также держит меня в своих крепких руках. — Никогда я больше не уйду. Ты — моя. — Он выносит свой приговор, отгоняя мои внутренние страхи. — Только моя.

Димка, крепко прижимая, несет меня в когда-то бывшую моей комнату, так и не разорвав наш поцелуй.

— Стой, — я на мгновение возвращаюсь к реальности, — Я в большой комнате сейчас живу. — В глазах Димки сначала проскакивает недоумение, потом осознание моих слов, и он разворачивается и несет по направлению к оговоренной мною комнате.

Перелив телефонного звонка, треск срываемой одежды, грохот падающего тяжелого ремня — это все проносится мимо нашего понимания, когда Димка шепчет мне о любви. И я таю от его слов, от действий, от жажды быть наполненной им, как только оказываюсь лежащей на кровати.

Я чувствую горячие руки, жадные поцелуи, которые покрывают мое тело. Отогнав от себя здравый смысл, я отдаюсь этим ощущениям, и уже не контролирую себя, пытаюсь дотянуться, поцеловать, ласкать моего любимого мужчину.

— Машк, я люблю тебя. — Он шепчет, глядя в мои затуманенные страстью глаза.

— Люблю, — я вторю в ответ, но крепче обнимаю его, пытаясь слиться в единое целое с этим невероятным мужчиной.

Казалось, он ждал этих признаний, когда меня очередной раз накрывает волной страсти, унося в мир оглушительных ощущений, чувств, звезд…

— Димка, — мое тело выгибается дугой, когда мужчина переступает последний порог и наполняет меня. — Я люблю тебя. — Я уже кричу, когда его губы ловят мои признания, словно пытаясь скрыть эти слова от чужих ушей.

— Маш, ты же понимаешь, что теперь точно от меня никуда не убежишь? — когда нам удается восстановить дыхание, Димка, нависая надо мной, устроил допрос.

— А ты не думал, что я и сама теперь никуда тебя не отпущу? — я спрятала свою улыбку ему в плечо.

Мы долго молчим, разглядываем друг друга, словно впервые изучаем нас самих же, но уже нынешних. Между нами теперь нет напряжения, мы словно скинули этот нелепый отрицательный опыт отсутствия друг друга в наших жизнях в течении последних девятнадцати лет.

— Маш, а расскажи мне про своих мальчишек? — Дима крепко обнял меня, прижимая мою спину к своей груди.

— Они очень похожи… — меня перебивает резкий телефонный звонок. — Извини, — я вскочила с кровати и побежала к сумке, в которой лежит заветная трубка.

— Мань, что происходит? — слышится испуганный голос отца. — Я весь день не могу тебе дозвониться, да и мальчики тоже.

— М-м-м, па, привет. — Я покраснела, стараясь скрыть от папы стыд, возникший из-за понимания, чем мы сейчас с Димкой занимались. Очень поздно меня посетила мысль, что он просто не может этого знать. — У меня телефон разбился, вот только недавно нашла старую трубу и заменила его.

— Ладно, — напряжение в голосе отца падает, но не проходит. — Дочь, у тебя точно все в порядке?

— Да, па, все просто замечательно, — я вновь краснею, почувствовав, как меня прижали к мужскому телу и поцеловали в затылок. — Я перезвоню завтра, а то уже поздно, ладно? — мужские ладони продолжили неспешно двигаться по моему телу.

— Хорошо, — уже спокойно отвечает папа, а я легонько шлепнула ладошкой по особо настырной конечности, которая попыталась опуститься ниже живота.

— Железнов, ты дурак. — Я не спрашивала, а констатировала факт. — Я же с папой разговаривала, а ты…

— А что я? — он сделал притворно удивленные глаза, и поцеловал меня в нос. — Маш, я на пару минут спущусь к машине. — Только сейчас я поняла, что Димка натянул джинсы. — Я быстро. — Он схватил ключи от квартиры, лежащие на полке, и вышел.

И я, счастливая от происходящего, натянула Димкину футболку, вдохнув такой знакомый и любимый аромат моего мужчины, и ушла на кухню, чтобы включить чайник. На какое-то время остановилась возле окна, разглядывая ночное небо, в котором круглой желтой монетой, светит полная луна, и тихо произнесла «Спасибо» — то ли этому небу, то ли луне.

— Маш, это тебе. — Димка тихонько подкрался сзади, обнял меня одной рукой и протянул темно-синюю коробку.

Я испуганно взяла в руки подарок, открыла и обнаружила новенький мобильный телефон — как раз такой, о котором давно мечтала, но цена аппарата отпугивала от покупки.

— Димка, — я развернулась к нему лицом, — Спасибо тебе. — я поцеловала мужчину, не скрывая эмоций, которые переполняли меня.

— Машк, это тебе спасибо. — он подхватил меня, отобрал коробку, оставляя ее на столе, и унес в комнату. — За то что ты есть, спасибо. — Тихо прошептал любимый.

— И тебе спасибо, — вновь произнесла я, покрывая поцелуями его лицо.

Дима

— Девушка, а дайте мне тот букетик, пожалуйста, — я указал на нечто замудренное, но красивое.

Продавщица в цветочном ларьке достала букет и внимательно посмотрела на меня, затем вздохнула и огласила цену.

— Везет же некоторым, — проворчала она себе под нос. — Каждый день цветы дарят, а мне своего трясти на одну розу приходится. Говорит, ты в цветочном работаешь, на фига тебе работа еще и дома.

— Он не прав, — улыбнулся я.

— Ему бы кто это сказал, — усмехнулась продавщица. — День рождения, восьмое марта и на годовщину свадьбы — вот и все поводы для цветов. Повезло вашей девушке, — она улыбнулась уже более открыто и приветливо. — Желаю вам всего хорошего.

— Спасибо, — я от души улыбнулся в ответ. — И вам всего наилучшего.

Выйдя из цветочного ларька, я взглянул на часы. Машка вот-вот должна была закончить нести красоту в массы и выйти из офиса. Дойдя до машины, я вздохнул полной грудью и сощурился на вечернее солнце. Вот уже неделю я ежедневно встречаю Светлову с работы, а утром отвожу, получая свой законный поцелуй на прощание до обеда, потому что в обед я снова у нее и везу в приглянувшийся мне ресторанчик. Не жизнь, а сказка. В течение дня звонки, СМС-ки и издевки Ирины Павловны, которые я стоически выдерживаю, втыкая в нее ответные шпильки. А ночью только мой Светлячок и ее жаркий шепот, взрывающая мозг страсть и умопомрачительная нежность после.

Счастлив ли я? До безумия, черт возьми. Лилька зависла в черном списке, разговариваю только с ее папашкой, когда он пытается узнать, в чем дело и намекнуть, что мое поведение вот-вот вынудит переслать компромат одному уважаемому человеку. Я знаю, что он этого не сделает, пока не увидит в моем паспорте штамп о браке с другой женщиной, потому что его дурной дочурке до зубовного скрежета нужно надеть мне на палец обручальное колечко. А колечко она не наденет никогда, но, ни Селезнев, ни Лилька, все еще не могут этого осознать. И, значит, у меня есть время, и мои мальчики плодотворно его используют, чтобы добыть для меня противоядие от зарвавшейся семейки.

Машка спрашивала меня, не грозит ли ей и детям месть Кувалды. Оправданное беспокойство, и я бы никогда не сунулся к ней, если бы эта угроза была. Но, к счастью, господин Кувалда не любитель многоходовых комбинаций. Он всегда предпочитал разбираться только со своим должником, а это я. Ни Машка, ни ее сыновья отношения к той афере не имеют, а, стало быть, ничего не задолжали. Но вот именно сейчас, когда у нас все так замечательно, когда я вернул то, что потерял столько лет назад, лишиться вновь совершенно не хочется.

— И откуда это такого красивого дяденьку к нам замело? — я вздрогнул и обернулся. За моей спиной стояла сногсшибательно красивая Машка и улыбалась мне во все свои крепкие и белые тридцать два зуба. — А цветочки кому?

— Мне, — важно ответил я, целуя ее в щеку. — Но дам тебе подержать, могу даже подарить.

— Нам чужого не надо, — не менее важно ответила Светлова, забирая у меня цветы. — Но подержу, уговорил.

— Здравствуйте, Дмитрий Владимирович. Пока, Маш, — Машкина подруга подмигнула ей, окинула меня быстрым взглядом и ушла раньше, чем мы ей ответили.

Я открыл Машке дверцу машины, после занял водительское сиденье, и машина покинула парковку. Черт, чувствую себя мальчишкой. И гормоны так же кипят и бродят по организму, сосредотачиваюсь вместе с разумом в одном конкретном месте. Я скосил глаза на Машкины коленки и ненавязчиво накрыл ближайшую ладонью, погладил и сдвинул подол выше.

— ДВ, следите за дорогой, — строго велела МК, используя мои инициалы и отдирая руку от своей ноги.

Я немного пофыркал на недотрогу и ломаку Светлову и угомонился. Правда, ненадолго.

— Машк, а поехали, наш дом посмотрим, — предложил я.

— Наш? — она обернулась ко мне.

— А чей? — удивленно ответил я. — Твой, мой, твоих детей — наш. Ты его нарисовала, осталось достроить, и будем жить. Сразу после ЗАГСа туда и переедем, ага? Кстати, нужно будет мальчишкам комнаты заново распланировать. К нашей спальне примериться… опробовать.

— Угу, в грязище, — как-то нервно хохотнула Машка. — Нет, сейчас домой.

— А что мы у тебя дома еще не опробовали? — задумался я.

— Железнов, ты маньяк! — рассмеялась она и легонько пихнула меня кулачком в бок.

— Не согласен, — возразил я. — Я мужчина в полном расцвете сил.

— Рули, Карлсон.

Но и дома мне было отказано в высочайшем доступе по отвратительно-тривиальной причине:

— Хлеб закончился, — сказала Машка, заглядывая в хлебницу.

— Я могу тебя есть без хлеба, — уверил я, распуская руки.

— А я не могу без хлеба, — вредничала Светлова, отбиваясь от моего гусарского наскока. — Сходишь?

Сострив ей страшную рожу, я провел по горлу большим пальцем, и, грозно пообещав:

— Я сейчас вернусь, — прихватил ключи от квартиры и ушел в магазин.

Ничего-ничего, когда переедем, за хлебом будет, кому ходить. Идиллическая картинка будущей семейной жизни периодически всплывала в голове. Как только разберусь с Селезневыми, можно будет, наконец-то, сделать то, что собирался сделать девятнадцать лет назад. Осталось познакомиться с Машкиными мальчишками. Хочется верить, что мы сможем подружиться, вроде неплохие ребята. Вспомнился шкет Данька и его нагловатый взгляд, а затем и Кирилл. Этот паренек неизменно заставлял меня хмуриться, когда я смотрел его фото у Машки в альбоме и на компьютере. Все время было ощущение, что разгадка смутного беспокойства лежит на поверхности, но ухватить ее я никак мог. Тонкая ниточка понимания ускользала раз за разом. Ладно, разберемся.

Телефонный звонок выбил меня из размышлений, и я достал гаджет. Мама.

— Димка, паразитина такая, опять пропал, — мама с ходу пошла в наступление.

— Привет, мам, — ответил я, наполняясь ощущением тепла.

— Приветкает он, слышь, отец? — проворчала мама. — Здравствуй, сынок. Как у тебя дела, уже все деньги заработал, или нам твоего явления еще полгода ждать?

— Мам, а я женюсь, — я широко улыбнулся в трубку.

— Да, говорил уже, забыл что ли? — усмехнулась мама. — Когда с девочкой-то познакомишь? Или мы рылом не вышли?

— Какие глупости ты иногда говоришь, — укорил я маму. — Ты ее знаешь, мам, давно знаешь. На Машке, мам, на Светловой.

В трубке воцарилось молчание. Неожиданно, понимаю.

— Это как это? — наконец отозвалась мама.

— Я потом вам все расскажу, ладно? Только ты старого не вспоминай. Я не помню, и вы забудьте. — Зная маму, я был уверен, что сейчас начнется допрос с пристрастием, потому быстро свернул разговор. — О, мам, прости, важный звонок.

— Димка!

— Целую, — и нажал отбой. Уф.

Усмехнувшись, я вошел во двор. На скамейке у своего подъезда сидела тетя Поля. Я махнул рукой и направился дальше.

— Дим, постой, — крикнула соседка.

Я остановился, дожидаясь, пока женщина дойдет до меня. Пока я гадал, что ей могло от меня понадобиться, тетя Поля уже доковыляла. Она посмотрела на половину буханки в моей руке и улыбнулась.

— Вот и молодцы, что сошлись, — сказала она. — И что Машку простил молодец. Девчонка ведь еще была, вот и скрыла по глупости, что мальчишку-то тебе родила. А я ведь быстро смекнула, чей сын Кирюшка. Теперь заживете дружной семейкой.

Я недоуменно посмотрел на соседку. От ее слов потянуло холодком где-то внизу живота.

— Вы о чем, теть Поль? — осторожно переспросил я.

— Так, как о чем, — она махнула на меня сухонькой ручкой. — Будет он мне тут прикидываться. Кирюха-то копия тебя, что мальчонкой пока был, что сейчас. Вылитый. — Она вдруг замолчала. — А Машка так и не сказала что ль? Вот лахудра… Димка, ты чего?

Ну, вот все и сошлось. Вот то, что столько дергало меня — наша схожесть с парнишкой. Сын… Мой? У меня есть сын?! У меня есть сын! Которому, черт возьми, восемнадцать лет. А я ни сном, ни духом…

— Твою мать! — гаркнул я, хватаясь за голову.

— Димка…

— Уйдите, теть Поль, ага? — глухо попросил я и первым отошел от женщины.

Спокойно, Дмитрий Владимирович, держим себя в руках, держим. Восемнадцать лет… Я уехал, а Машка узнала о своей беременности, так выходит? Выходит, что так. Но тогда замуж она выскочила уже будучи беременной? Стоп!

— А был ли муж? — вслух спросил я самого себя.

Но если ее отослали к тетке рожать, то зачем было врать мне? Зачем было красть отца у мальчика? Зачем столько лет веры в чужую ложь? Зачем та боль, которая чуть не выела мне душу? И она не сказала мне ни тогда, ни в тот раз, когда мы встретились в Москве, ни сейчас. Восемнадцать лет! Неужели можно было настолько сильно обидеться на мой поспешный отъезд, чтобы ничего не сказать про свою беременность? Потеряла связь? Из-за этого?

— Бред! — я ударил кулаком в стену.

Я родителей забрал только через четыре года, перед ее возвращением, выходит. Машка знала мой домашний номер, могла позвонить и сказать. Могла. А если звонила? Мать столько внуков ждет, что не могла мне не сказать. Но мама тогда могла промолчать, а потом уже побоялась признаться… Черт, мне легче обвинить родную мать, чем Светлову. Не выдержав, я набрал мамин номер.

— Мам, только честно. Не ври мне сейчас, слышишь, мама, — голос прозвучал, как натянутая струна.

— Что случилось? — недоумение мамы было искренним.

Я говорил про Светлову, сейчас требую отчета, значит, если бы чувствовала за собой вину, сейчас была бы слышна фальшь.

— Мам, за те четыре года после моего отъезда в Москву, Машка звонила вам? Хоть раз? Только не ври меня сейчас, мама!

Я сидел на поребрике перед подъездом Машки и орал в трубку. И мне было плевать, как я выгляжу сейчас. Мне, вашу мать, больно! Ради чего были эти года разлуки? Ради чего меня уверили в том, что я больше не нужен? Чтобы скрыть от меня моего же собственного сына?!

— Сыночка, ты чего? — мама опешила. — Никто нам не звонил. А что случилось-то?

— Мам, поклянись моим здоровьем, что ты не знала, что она родила моего сына, — Господи, что я несу?!!

— Сына? У тебя есть сын? Дима! — не лжет, не лжет!

Машка… Светлова, зараза, что же ты натворила?!

— Мам, все потом. Прости, — хрипло ответил я и отключился.

Ее следующий звонок я сбросил, как и еще один. Открыл дверь и вошел в подъезд. Попытался считать ступени, чтобы успокоиться. Один, два, три, четыре… «Забудь этот номер, Дима». Семь, восемь… «Маша выходит замуж». Десять, одиннадцать, двенадцать… «Да, забей, Димон, что ты душу-то рвешь. Найдешь другую». Пятнадцать, шестнадцать… «Да, сынок, правда, ее отец всем это сказал». Двадцать, двадцать один… «Да, не психуй ты, Железяк, ну, стерва, ну, ошибся. Какие твои годы». Двадцать пять, двадцать шесть… «Она тебя предала. Простил?».

— Предала…

Я уткнулся лбом в входную дверь. Скрыла тогда, не сказал сейчас. Смотрела в глаза, улыбалась и лгала. Перед глазами появился образ улыбающейся Машки. Моей нежной, любимой Машки. Кого я любил столько лет? Кто ты, Мария Константиновна Светлова? Тот ангел с доверчивым взглядом, или лживая дрянь, которая продолжает скрывать, что у меня есть сын?

— Стоп. Хватит! — остановил я себя. — Мне нужно время.

Нужно все обдумать и разложить по полочкам. Нужно переварить новости. Ей восемнадцать, она испугана и не знает, что делать. За нее решили родители? Сама? Но ведь могла же сказать моим, хотя бы сделать попытку передать. Почему молчала? Сейчас нужно уйти, успокоиться и подумать. Это разумней всего. Твою ж мать. Вспышка злости вновь вскинула мою руку, и я с силой ударил по стене, попав по дверному звонку. Веселенькая музычка прозвучала, как издевательство. Я шарахнулся в сторону лестницы, но дверь открылась раньше.

— Ты же с ключами, — удивилась Машка. — Хлеб-то купил, маньячина?

— Вот, — голос звучал все так же хрипло.

Машка протянула руку, ухватила меня за рукав и потянула в квартиру. Я послушно вошел, слабо понимая, что делаю. Взгляд не отрывался от ее затылка. Светлова что-то говорила, не слышал ни слова. В голове набатом било только одно слово: «Предала. Предала. Предала». Я вырвал свою ладонь из тонких пальцев и тяжело привалился плечом к стене. Машка обернулась и неуверенно улыбнулась.

— Ты чего, Дим?

А я смотрел на это лицо и все пытался понять, кто же передо мной. Как можно было так бессовестно играть с моими чувствами? Почему так легко оправдала себя и возложила на меня вину за все произошедшее? Как смогла смотреть мне в глаза, зная, что скрыла от меня не покупку нового колечка? Сына! Моего сына!

— Дима, что-то случилось? — тревожно спросила Светлова.

— Да, — я кивнул. — Случилось. Не сейчас. Восемнадцать лет назад моя любимая девушка родила мне сына, представляешь? Хочу обмыть ножки. Жаль, опоздал на восемнадцать лет, но ведь порадоваться рождению сына никогда не поздно, да? Выпьешь со мной? Тебе уже можно, кормить давно закончила.

Маша положила хлеб на стол и опустилась на табурет.

— Кто сказал? — спросила она.

— Тетя Поля, — я невесело усмехнулся. — Порадовалась, что я простил тебя за то, что ты не сказала мне о сыне. Как обухом по голове. Какого черта, Машк? Какого черта я узнаю о своем отцовстве от дворовой бабки спустя восемнадцать лет?! — сохранить спокойствие на удалось.

Светлова опустила взгляд на свои руки, стиснула их на коленях и подняла голову.

— Дима, тебя не было тогда, когда я узнала о беременности. Совсем не было. Два кратких телефонных звонка, а потом месяц тишины. Полной!

Ну, да, месяц же показатель. Четыре недели, тридцать дней — это же тридцать лет. Я откинул голову и прикрыл глаза, снова пытаясь взять себя в руки. Машка встала со своего места, убрала хлеб и снова замерла, напряженно глядя на меня. Господи, дай мне железные нервы, пожалуйста!

— И ты решила, что это дало тебе право скрыть свою беременность? — Господь не услышал. — Черт, Светлова, у меня за тот месяц денег на еду не было, не то, что на звонки. Я помчался на переговорный, как только появилась возможность. Угадай, кому я позвонил в первую очередь? Матери? Тебе! — застарелая боль вновь сжала сердце в тиски, добавляя осознания, что все пережитое было обманом. И тот пьяный вой на крыше московской многоэтажки, и сбитые в кровь кулаки о зубы случайного придурка, и ночи без сна, и бесконечный вопрос — почему. Все впустую. Одна сплошная ложь! — Только мне сказали, чтобы я забыл твой номер, потому что ты выходишь замуж. Всего месяц прошел, Маша, месяц. И пока я там подыхал от того, что ты меня забыла за какой-то поганый месяц, ты ждала моего ребенка! Светлова, моего. Почему ты скрыла?!

Я сполз по стене, чтобы сейчас не видеть ее. Все те же доверчивые глаза, только я больше не чувствую хрупкость и беззащитность этой женщины. Я вижу лицемерку, которая бегала от меня, строила из себя недотрогу, хватаясь за любой повод, чтобы не разговаривать, а сама держала за душой свой маленький секрет длинною в восемнадцать лет.

— Ты звонил? — В ее голосе было неподдельное удивление. Не знала? Не сказали? Или это тоже очередная ложь? — Мне ничего об этом не было известно…

Поднявшись на ноги, я прошел в комнату, достал альбом и снова раскрыл на первой странице. Маленький Кирюшка на руках у Машки, из кулька не видно даже носа, но Светлова улыбается так тепло и радостно. Рядом стоят ее мать и тетя. Выписка из роддома. Я должен быть здесь! Я должен держать его на руках, а Светлова стоять рядом и улыбаться! На следующем фото его купают. В розовой от марганцовки воде лежит младенец с широко открытым ротиком. Кирилл на трехколесном велосипеде, с мамой за руку в парке, утренник в садике и на нем надеты заячьи уши. Забавный мальчуган с зеленой коленкой ест мороженое. А меня нигде нет! Меня для него просто нет!!!

Машка стояла в дверях комнаты и смотрела на меня. Мне было слишком тяжко, чтобы я сейчас стал гадать, что скрывается в ее глазах. Я вытащил из альбома снимок Кирилла во время купания и посмотрел на Светлову:

— Звонил? — вытащил снимок с мороженым. — Звонил. Тебе домой, к себе домой, Свешникову. И твоей тетке. Маша, я оборвал все телефоны, чтобы узнать, мой Светлячок забыла меня спустя полтора месяца после моего отъезда. — Снимок, где мой сын стоит на линейке первого сентября в первом классе. — А ты, черт тебя дери, носила моего сына! — Снимок Кирилла-подростка, снимок с его выпускного, снимок-портрет. Захлопнул альбом и встал с кресла, глядя на Машку. — Был муж? Не было, ведь так? Это все было выдумано, чтобы оправдать рождение ребенка, так?

Она подошла ко мне, забрала альбом и положила его на место, затем закрыла собой, словно боялась, что я возьму что-то еще. Я имею право! У меня украли все эти моменты жизни моего сына. И я хочу хотя бы видеть отдельные кадры! Светлова некоторое время не сводила взгляда с моих рук, державших фотографии, и тряхнула головой.

— Вот черт… Ты сейчас сам понял, что сказал? Ты уехал, потом перестал звонить. А дальше… Дальше я уже не могла скрывать это от родителей. Мама догадалась. И до учебы оставалось каких-то пару недель. Вот тогда мои родители и решили отправить меня к тетке, рассказав всей округе о моем, якобы, замужестве. — Голос Машки зазвенел от напряжения, но она тоже попыталась взять себя в руки. Прикрыла глаза и выдохнула. — А о твоих звонках только сейчас от тебя узнаю. Мне никто ничего не говорил.

Где моя хваленая выдержка? Сколько раз меня называли «железный человек со стальными нервами», но сейчас я еле сдерживаюсь, чтобы не схватить ее за плечи и не встряхнуть, чтобы наконец осознала, что натворила.

— Я спрашиваю еще раз — мое молчание в течение одного месяца могло стать поводом для того, чтобы скрывать? — Она посмотрела на меня исподлобья. — Ты могла сказать моей матери. Да, черт возьми, ты не сказала мне ни тогда в Москве, ни сейчас. Даже сейчас, Машка! Ты смотрела мне в глаза, зная, что у меня есть сын и молчала!

Машка скрестила на груди руки и ответила мне вызовом во взгляде.

— И как ты себе это представляешь? Ты уехал, ни ответа, ни привета. И тут я, вся такая деловая, заваливаюсь домой к твоим родителям и осчастливливаю их информацией о своей беременности, так? Или в пьяном угаре ночного клуба я должна была тебе это говорить? Или сейчас, когда ты приехал сюда, и даже не сразу ко мне пришел, заставив свою ассистентку вести этот долбанный проект? Или когда твоя расфуфыренная Лилька ввалилась к нам в офис, закатив истерику? Когда я должна была тебе рассказать о сыне?!! Тебя не было ни тогда, ни сейчас! А еще и выясняется, что у тебя проблемы с братками! А я, Дима, просто мама. И буду защищать своих сыновей всеми доступными способами… даже такими…

— Ты себя слышишь, Светлова? — мой злой смех оборвал ее на полуслове. — От кого защищать? Ты про этих братков узнала несколько дней назад. Кого ты приплела, Ирку? Она приехала сюда раньше меня и вела все дела от моего имени. Да я узнал, что наш дизайнер ты, только когда забирал Лильку из вашего офиса. И куда мне было соваться? По моим сведениям ты была замужем. То, что ты одна я узнал только от Свешникова. Лилька тебе помешала сказать мне, что я давно отец? Но не Лилька, не братки не помешали тебе принять меня сейчас. Мы уже неделю живем вместе, и дети не стали причиной держать меня на расстоянии. Но почему-то за всю эту неделю ты не нашла ни минуты, чтобы сказать мне, что Кирилл мой сын! — от рычания меня удерживало лишь то, что передо мной слабая женщина. — Где логика, Машка?! Черт…

Я отвернулся и ожесточенно потер лицо ладонью. Светлова молчала, и я немного успокоился. Следующий вопрос задал, не оборачиваясь, чтобы снова не сорваться.

— Ты вообще собиралась мне сказать о том, что я уже давно отец?

— Собиралась, Дим… просто не при таких обстоятельствах. — Голос Машки прозвучал устало.

— Какие тебе были нужны обстоятельства? — все-таки не выдержал и обернулся.

Какие ей нужны были обстоятельства? У нас был день моих откровений, когда можно было сказать, что ей тоже есть, что мне рассказать. У нас была эта чертова неделя, когда я ужом вокруг нее вился, выстреливая в воздух фонтанами счастья. Что мешало сказать: «Дима, я должна тебе кое в чем признаться. Вышло так-то и потому-то». А сейчас что? Только ощущение, что я полный идиот. Не знаю, о чем думала Светлова, но ее лицо вдруг исказилось, и она резко развернулась ко мне спиной, пряча свои эмоции.

— Мне нужен был ты, просто ты. А тебя здесь нет, Дима. Есть твое ущемленное самолюбие, но не ты… Есть — твои проблемы с навязанной невестой, с братками, с кем еще — мне уже не известно… И даже то, что информацию о том же липовом моем замужестве ты узнал не от меня лично, лишний раз подтверждает, что тебя все еще нет… Я, видимо, слишком долго ждала того момента, когда ты освободишься и будешь готов к этому разговору…

Я снова расхохотался, глядя на ее напрягшуюся спину.

— Ты мне тоже была нужна. Всегда! Одна ты, Светлова, больше никто! Ты не выдержала один месяц. Один. Месяц. Из армии дольше ждут. А я просил верить мне. Ты обещала не сомневаться, но один месяц молчания и все, по мне заказали панихиду, — с яростью чеканил я. — Невеста, братки… Твою мать, Маша, ничего бы этого не было, если бы ты просто не стала прятаться и скрывать. Нужно было всего лишь сказать: «Дима, я беременна», — и я бы примчался обратно.

Развернувшись, я направился к двери.

— Не надо было уезжать! — крикнула мне вслед Машка.

— Тоже вариант, — согласился я, останавливаясь у дверей. — Но не оправдание украденной у нас двоих жизни.

Я взялся за ручку двери, но Светлова вдруг сорвалась с места и стремительно направилась ко мне. В ее глазах блеснули слезы.

— И все? Это все, Железнов? — выкрикнула она, догоняя меня.

Выдохнув, я закрыл обратно уже приоткрытую дверь и посмотрел на нее.

— Мне просто нужно все это осознать и принять, — ответил я. — Сейчас я слишком взвинчен.

И вышел, больше не сказав ни слова. Внутри все кипело. Что же выходит, что у нас не было доверия? Я ведь даже не сомневался, что она дождется, когда я приеду за ней, а Машка запаниковала за несколько недель молчания? Почему женщине проще накрутить себя, чем подумать об элементарном — нет денег на звонок! Зачем сразу ждать подвоха и раздувать из мухи слона, когда проблема минимальна?

Но почему ее отец солгал? Ради чего? Он ведь знал, что я с ума схожу по его дочери. Что было в его голове, когда он требовал забыть их номер телефона? Можно оправдать ложь во дворе, он защищал Машку от пересудов, но мне зачем было лгать?! А тетка… Значит, мать Светловой дала мне ее номер, а потом позвонила и предупредила? Она ведь слово в слово повторила то, что сказал дядя Костя. За-чем?!

— Димка!

Я обернулся, просто среагировав на свое имя. Это был Колька. За неделю своей счастливой жизни… черт… Ладно. За неделю своей счастливой жизни я ни разу не вспомнил о том, что мы опять соседи. Просто в голове ничего и никого не было, кроме Машки.

— Привет, Димон, опять пропал, — начал Колька и осекся. — Ты чего шальной такой? Случилось чего?

— Ты ведь знал про Кирилла, почему не сказал? — спуская собак на ни в чем неповинного Свешникова.

— Я намекнул, — тут же ощетинился друг детства. — Жирно так намекнул. Мне Машка ничего не говорила, но там и говорить не надо. Одно лицо. Ты с первого раза должен был догадаться.

— Я себя вижу только в зеркале, это вы все со стороны смотрите. И возраст, знаешь ли, у меня давно не двадцать, чтобы было, с чем сравнить, — ядовито отозвался и хлопнул Кольку по плечу. — Прости, накатило…

— Только узнал? — догадался Свешников.

Я кивнул и отвернулся. Взгляд сам собой метнулся к Машкиным окнам. Занавеска шевельнулась, и я понял, что она стояла там и смотрела, может, и сейчас смотрит. Ох, Маша, Маша…

— У меня водка есть, — предложил Колька.

— Водка? — я снова повернулся к нему. — А давай. Самое оно!

Мы направились в сторону моего старого подъезда, но телефонный звонок остановил меня. Я машинально взглянул на экран. Это было Алексей. Извинившись перед Колькой, я принял вызов.

— Шеф, готово! — радостно возвестил начальник моей охраны. — Селезнев на крючке. Вся информация у вас на почте. Оригиналы и копии документов у меня. Что делать дальше?

— Ждать меня, — ответил я и обернулся к другу детства. — Коль, водка отменятся. Дело срочное. Цена вопроса — жизнь. А после мы обязательно с тобой выпьем, хорошо? Мне еще все дни рождения моего сына надо отметить, — усмехнулся я и стремительно направился к «Лексусу».

Как же вовремя. Черт его знает, чтобы я еще вытворил, нажравшись сейчас со Свешниковым. Заодно отвлекусь. Автомобиль плавно выехал со двора. Я ехал в офис, и у меня теперь было на ком сорвать злость.

Маша

Я стояла у окна на кухне смотрела на Димку, разговаривающего со Свешниковым. «Дура!» — кричал вновь проснувшийся здравый смысл. «Довольна?» — ехидно вторила совесть…

Очередное утро, сопровождающееся жутким токсикозом. Мне удавалось до сих пор скрывать от родителей происходящее, но мама уже третий день в отпуске, и молча наблюдает мои утренние муки.

— Маша, — она заходит ко мне в комнату, присаживается на краю кровати, в которой, свернувшись клубком, я лежу, устало прикрыв глаза. — Кто отец? — она указывает взглядом на мой живот.

— Железнов, — я тихо выдыхаю, понимая, что это мамино спокойствие — глухая маска. Так она себя ведет, когда в голове уже имеет какой-нибудь четкий план, и на мнение окружающих ей глубоко наплевать. В такие моменты даже отец боится ей перечить.

— Он знает? — вкрадчивым голосом мама продолжает свой допрос.

— Нет, я узнала только после его отъезда. — Черт, от ее слов по моему телу бегут липкие мурашки страха.

— Когда он должен позвонить. — Голос становится ледяным, а ее голубые глаза сверкают гневными молниями.

— Я не знаю, мам. — Обнимаю свои плечи руками, пытаясь скрыться от того гнева, который на меня вот-вот накатит.

— Я поняла, — она с абсолютным спокойствием, злым беспощадным спокойствием, поднимается и уходит из моей комнаты.

— Господи, что же теперь будет? — я прикрываю лицо ладонями, чувствуя как по щекам бегут слезы. — Димка, где же ты? — мне кажется, что он должен меня услышать. Или я просто надеюсь на такое долгожданное чудо.

Но, к моему огромному сожалению, чуда так и не происходит ни в этот, ни в последующие три дня, которые словно огромный церковный колокол отбивают ровно месяц от последнего Димкиного звонка.

Весь этот месяц я практически не выходила из квартиры, боясь упустить момент, когда может позвонить Димка. Моя лучшая подружка недоуменно разглядывала меня, крутила пальцем у виска, когда я в очередной теплый летний вечер, отказывалась выйти с ней во двор, и уходила, обиженно сопя. А я даже ей не могла открыть свою маленькую тайну.

Мне было очень страшно. Димка не звонит, родители о чем-то шепчутся, запираясь по вечерам в своей спальне, лишь изредка мама тяжелым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю, удостаивала меня. Мне страшно было увидеть глаза Димкиных родителей, ведь как можно было признаться им, что «милый и чистый Светлячок», как он меня всегда называл при них, сейчас беременна. Беременна!!! Я боялась всех и вся, начиная от недовольных взглядов моей матери, до, казалось, осуждающих взоров соседей, хотя ни кто о том, что со мной происходит, ничего не знал. Только отец, приходя по вечерам с работы, просто сидел около меня, стараясь подобрать какие-то слова, чтобы подбодрить. Казалось, только вот его стараниями я и выдерживала тот накал, который прочно обосновался в нашем доме.

— Маша, — спустя несколько дней меня вызвала на кухню мать, где до этого они с отцом о чем-то жарко спорили. — Теперь послушай нас, дочь. — Она холодно окинула меня взглядом, от которого я просто нервно съежилась. — Отец настоял на том, чтобы ты сохранила этого ребенка. Я же считаю, что ты себе так только испортишь жизнь. — я ошарашено смотрела в ее холодные глаза, ведь мне даже ни на миг не приходила в голову мысль избавиться от маленького существа, живущего внутри меня.

— Но оставаться здесь и позориться я тебе не позволю. — слова матери словно ломают, а затем и убивают меня в тот момент. — Поэтому, завтра ты забираешь документы из института, и переезжаешь к тете Тане — она уже договорилась, продолжать учебу ты будешь там, как впрочем и все остальное. — ее взгляд уперся на мой живот.

— Я поняла, — я тихо шепчу ей в ответ, стараясь сдерживать слезы, наполнившие мои глаза.

— Молодец, — она припечатывает свой приговор, можешь идти собирать вещи, завтра вечером у тебя поезд.

Я не скрываю слез, когда вернувшись в свою комнату, начинаю в какой-то бессмысленной путанице скидывать вещи в большую сумку, уже заранее приготовленную мамой.

— Маш, дочь. — Ко мне подходит отец и крепко обнимает, словно пытаясь укрыть от всего окружающего мира, и я больше не сдерживаюсь, когда слезы переходят в откровенную истерику.

Я что-то невнятное шепчу ему, пытаюсь уговорить отменить жестокое решение матери, что-то говорю о своей любви к Димке, вываливаю на него все ту боль, что скопилась в душе, и страхи, нагнанные матерью. Он тихонько, как маленькую гладит меня по голове, пытается объяснить, что именно отъезд поможет мне во всем разобраться, а матери умерить пыл. И только после его обещания, что он обязательно передаст Димке мои новые координаты, я начинаю затихать и успокаиваться.

А потом спешный отъезд, холодное прощание с матерью, встреча с теткой, которая хоть и была родной сестрой моей мамы, но все же отличалась более мягким характером.

Я восстанавливаюсь на учебу в местном институте, завожу какие-то новые знакомства, живу у тетки в квартире, стараясь по-прежнему, не отходить далеко уже от этого телефона, казавшегося мне единственным островком надежды. Раз в неделю звонит папа, интересуется моими делами, рассказывает про свои, но все также отрицательно отвечает на мои вопросы про звонки Димы…

— Папа, за что же ты со мной так? — я стираю слезы со своего лица и беру в руки телефон, загоняя панику и истерику куда-то вглубь.

— Евгений Петрович, или вы даете мне отпуск с понедельника на две обещанные недели, или я пишу заявление по собственному. — Я припечатываю свой приговор, устав слушать нелепые оправдания Евгеши на тему того, почему он не выдает мне до сих пор отпуск. — И да, я договорюсь с Леной о переносе заказов на эти две недели, и со Станиславом, чтобы он принял особо страждущих, кому необходима срочность.

Шеф недовольно что-то бурчит в телефонную трубку, но мне уже глубоко наплевать, и я сбрасываю звонок.

— Лен, — следующей я позвонила подруге, — Я с понедельника в отпуске, так что, пожалуйста, перенеси всю клиентуру на две недели, либо отправляй к Станиславу.

— Маня, а что уже опять случилось? — вот как она умеет определять, когда я вляпываюсь в неприятности — для меня самой загадка.

— Лен, Дима узнал, что Кир его сын, но, — я сделала глубокий вздох, наблюдая в окно, как серый «Лексус» покидает пределы двора — не от меня.

— Вот, б…!!! — Ленка громко ругается. — Светлова, ты идиотка!!! — на меня несется поток ругани. — Я же просила тебя, дуру!!! Как человека просила!!! Просила, чтобы ты ему сказала!!! Б…!!! — подруга уходит в раж, а я молча слушала ее, понимая, что Ленка была права с самого начала, и только мои внутренние тараканы оттягивали момент разговора с Димой. — А ты тянула!!! Довольна!!! И чего ты добилась?!!! — продолжала орать на меня Ленка. — Дура ты, Машка!!! — в трубке раздаются короткие гудки.

Вот теперь мне долго и упорно придется пытаться помириться с ней. Если Лена обиделась — то так просто к себе она теперь никого не подпустит.

— Так, Машка, — вслух сказала сама себе, — Угомонилась. Дел наворотили, теперь осталось выяснить, как разгрести эту кучу, и уже спокойно поговорить с Димой. — я посмотрела на свое отражение в зеркале прихожей. — Будем бороться, Мань, — и в очередной раз кинула взгляд на отражение, и приняла решение.

Я взяла сумку, ключи от машины. И покинула квартиру, уже четко осознавая куда я сейчас поеду. «Ленка!» — грохотом звучит в моей голове, как только я спустилась во двор и подошла к автомобилю.

«Леныч, я тебя очень люблю и ты у меня самая лучшая. Не злись, пожалуйста.». Я отправила СМС-ку после того, как подруга трижды сбросила мой звонок.

«Не сейчас. Восемнадцать лет назад моя любимая девушка родила мне сына, представляешь?» — в голове вертится разговор с Димкой, и я вспоминаю эти любимые серые глаза, наполненные болью, обидой, злостью… «Черт, Маша, ты за рулем!» — отрезвляющая мысль приходит в голову, не давая накатиться истерике.

«Угадай, кому я позвонил в первую очередь? Матери? Тебе!» — сердце сжимает болью, пропуская удары, сковывая тело… «Маша, не смей!» — я вновь возвращаюсь к дороге.

«А ты, черт тебя дери, носила моего сына!» — Да, Железнов, твоего сына! — я ору, словно пытаюсь докричаться до Димы.

«Ты не выдержала один месяц. Один. Месяц. Из армии дольше ждут» — Да, Железнов. Оттуда хотя бы знают, кого ждут. А кого должна была ждать я?!! Ты же толком ничего не объяснил!!! Тебя не было ЦЕЛЫЙ месяц!!! Ты не представляешь как это много — ЦЕЛЫХ ДОЛБАННЫХ ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ!!! — я, не скрывая свои эмоции, продолжаю орать, пытаясь разогнать тот страх, что сковал меня после таких жестоких слов Димы.

«Нужно было всего лишь сказать: «Дима, я беременна»» — Кому сказать, Железнов?! КОМУ?!! — ответом мне звучит только тихой щебетание птиц, которые носятся у дороги, шелест шин, рычание двигателя.

«Господи, как же я теперь без него?» — выкрикнула и смахнула слезу.

«Мань, прекрати истерить». — Я сделала глубокий вдох, затем выдох, и уже в более спокойном состоянии продолжила свой путь.

— Машуль? — отец удивленно разглядывал меня, когда я въехала во двор, который постепенно укрывается сумерками.

— Да, пап. Это я. — я пыталась скрыть всю злость, которая сейчас вновь накатила на меня. — Мальчишки где? — все же мой тон выдал то состояние, в котором я нахожусь.

— Они с соседскими ребятами еще гуляют. Я не знал, что ты приедешь, поэтому и не стал их звать домой раньше, — папа словно оправдывается передо мной.

— Я и не собиралась сегодня приезжать, но так случились обстоятельства. И это даже хорошо, что мальчиков сейчас нету. — Я устало опустилась на стул, стоящий в беседке, куда мы с отцом неспешно пришли. — У меня к тебе есть пару вопросов. — я испытующе смотрела в глаза отцу.

— Мань, спрашивай. — Он недоуменно пожал плечами, и сел напротив меня.

— Скажи мне, почему ты мне так и не рассказал, что Железнов звонил тогда, девятнадцать лет назад, когда вы меня выпроводили из города? — я сдерживаю дыхание, чтобы не выплеснуть весь свой гнев.

— Мама. — Тихо шепчет отец, ставит локти на стол и ладонями потирает свое лицо. — Это было ее пожелание, Маша.

— Папа, — я все-таки не выдержала и вспыхнула, словно свечка. — Эта ваша с ней прихоть стоила мне девятнадцати лет жизни. Девятнадцати лет жизни без любимого человека, ты понимаешь, что вы наделали?! — не сдерживая эмоций, я начала кричать.

— Маша, прости меня. — Он все так же тихо шепчет, не поднимая на меня взгляда. — Прости, дочка. Если я в своей жизни и допускал ошибок, то это была самая большая.

— Папа, ты себя сейчас слышишь. Моя жизнь — это ошибка?! — кажется, истерика вновь накатила на меня.

— Ошибка моя была в том, что тогда я послушался твою мать. — Он сжался и, казалось, за эти минуты разговора отец уменьшился в размерах, превратившись из высокого и статного мужчины, которым был до сих пор, в маленького и несчастного старика.

— А потом почему молчал? — я понемногу начала успокаиваться, глядя на испуганное лицо отца.

— Когда потом, Маш? Его родители уехали незадолго до твоего возвращения, как-то резко собрались и, особо никому не распространяясь — просто уехали. Он даже не заезжал за ними. Поверь, дочь, если бы он хоть на час тогда появился, я бы обязательно ему все рассказал.

Я вновь сделала глубокие вдохи-выдохи, рассматривая пустым взглядом темнеющий двор.

— Папа, почему же все так? Почему она так со мной поступила. — Из моих глаз вновь потекли слезы.

— Маш, она просто любила тебя, и хотела уберечь от проблем. Вот такая странная была ее материнская любовь. — Он подошел ко мне сзади и положил свои ладони мне на плечи. — Прости ее, дочка. Она любила, как умела. — Поцеловал меня в затылок и ушел в дом, оставляя меня наедине со своим прошлым.

Я растерянно оглядывала окружающее пространство, уже абсолютно не понимая, что мне делать со всей этой правдой жизни, и главное, как потом объяснить это все Диме. Матери нет уже несколько лет, и мне совершенно не хочется мириться с мыслью, что она все это сделала нарочно. Прав отец — просто она любила, как умела. Хотя мальчишек моих мама обожала, всегда стараясь их баловать, как любая другая бабушка.

Я, закрыв глаза, сидела на веранде, и под звуки летней ночи, пытаясь решить для себя вопрос — как мне помирится с Димкой. Сердце, казалось, разбившееся на мелкие кусочки, пару часов назад, еле трепыхается маленькой испуганной птичкой, от мысли «А вдруг не получится?». Я встряхнула головой, пытаясь отогнать этот болезненный вопрос и вновь не пуститься в рыдания.

Ночь полностью вступила в свои права, когда на улице раздался громкий смех моих мальчиков, заглушающий стрекот сверчков.

— Ой, Маня приехала. — Ко мне несется Даня, радостно улыбаясь. — А мы тебя только завтра ждали.

— Я взяла отпуск и решила провести его с вами. — Я поцеловала младшего, когда подошел Кирилл, и обнял меня, крепко сжимая в своих объятиях.

— Хорошо, что ты приехала. — Он поцеловал меня в щеку. — Просто замечательно. — Кир чему-то мечтательно улыбается.

— А давайте пить чай. — Раздается голос папы, который уже нес к нам чашки. — Мальчики помогайте, — и мальчишки, весело переговариваясь, унеслись на кухню.

— Маш, — отец вновь подошел ко мне и положил свою ладонь мне на плечо. — Прости меня, дочь, и маму прости.

— Все хорошо, пап. — Я устроила сверху на его руку свою ладонь, и мягко погладила пальцы.

Я все так же видела на веранде, когда мальчишки после чаепития помогли деду убраться со стола, и схватив мой планшет, унеслись в дом. Я разглядывала очертания огромного сада, резкие метания-полеты летучих мышей, слушала редкий шорох в кустах малины. Ко мне вышел отец и устроился рядом:

— Что же ты теперь будешь делать, девочка моя? — отец робко спросил, не глядя на меня.

— Не знаю, пап, — в моих глазах вновь появляются слезы. — Раньше здесь не было его, но были мы. И все казалось, гладко и устаканено. А теперь вернулся Дима, и мы с ним попытались вновь вернуть то, что между нами было двадцать лет назад. Пока добрейшая — я с сарказмом выплюнула последнее слово, — тетя Поля не решила поставить его в известность, чей Кир сын. Он обиделся, пап. Сильно обиделся, — в моей памяти вновь всплыла сцена, когда Димка выхватывал фотографии Кира из альбома, и своими словами расстреливал меня. — А теперь я просто ничего не знаю.

— Ты до сих пор любишь его. — Еле слышно произнес отец.

— Да па, люблю. Очень сильно люблю.

— Машка, что же мы с матерью наделали? — его голос начала дрожать, и я подскочила и обняла отца.

— Пап, не надо, а то я сейчас вновь разревусь. — Я обняла его так и не распрямленные за весь вечер плечи. — Не надо. — Меня приводит в чувство звук телефонного звонка. — Извини, — я целую отца в щеку, и иду к машине, в которой оставила телефон.

«Господи, только пусть это будет он», — я подняла глаза к небу, и беззвучно молилась.

— Ну и что ты решила, Светлова? — в трубке раздался голос все еще злой на меня подруги.

— Леночка, милая, — я оперлась бедром о машину, и уже дала волю слезам. — Я не знаю, моя хорошая. Просто не знаю.

— А он-то тебе хоть нужен? — ее голос сквозит сарказмом. — Надеюсь, ответ на этот вопрос ты знаешь? — меня уже не сковывают ледяные нотки голоса подруги.

— Знаю, Лен. И да нужен, — слезы бегут по моим щекам, и я уже их даже не останавливаю. — Больше жизни нужен.

— Ма-ань, я соскучился — утро субботы встретило меня громким пением соседских петухов, громким щебетанием ласточек, носившихся за окном, и наглыми конечностями младшего сына, который толкая меня, пытался умоститься на мою, не очень широкую кровать.

— Данька, — я подвинулась, позволяя мелкому устроиться рядом, и поцеловала его в макушку. — Доброе утро.

— Доброе, — шепчет все еще сонный Данька. — Там дед зовет завтракать. — Он громко сопит.

— Ну так идем, коль дед зовет. — Я начала щекотать сонного Даньку, пытаясь теперь выпихнуть с кровати. — Давай-давай.

— О, вы проснулись, — в комнату вихрем влетел старший. — Мелкий, чего разлегся, дед зовет. — Кир подхватил младшего под мышки и все-таки стащил с кровати. — Умываться и завтракать.

Данька шипел на брата, который бесцеремонно дал ему пинка, и все еще недовольно сопя, ушел из комнаты.

— Мань, вставай, — Кирилл посмотрел на меня, видимо решая вопрос — придется ли меня так же насильно вытащить из постели. — Доброе утро.

— Доброе, — я улыбаюсь, глядя на сына. — Все, встаю и иду умываться.

Уже после завтрака, обговорив все насущные вопросы, и выяснив, что Киру срочно нужно уехать в Питер, чтобы сдать документы, я вновь повторила, что с сегодняшнего дня в отпуске, и предложила нам с мальчишками съездить вместе.

Данька, с криками «Ура» начал носиться по двору, а я удивленно посмотрела на Кира.

— Мань, мелкий, когда узнал, что мне предстоит учиться в Питере, резко забыл о своем желании побывать на море. Все ходил и причитал, что хочет посмотреть на Аврору.

— Вот и отлично, — я смеялась, разглядывая младшего, — Значит решено. Едем в Питер. Кир, если есть интернет, возьми карточку и закажи нам билеты.

Я достала из кошелька банковскую карту и вручила ее Кириллу. Глаза Даньки светились от радости, когда он прибежал ко мне, заставляя встать со скамейки, на которой мы сидели с отцом, и начал кружить по двору, теперь уже вызывая смех и у папы, и у Кира.

— Ура!!! — радостно вещал сын. — Мы поедем в Питер.

— Да, Дань, поедем. — Я ласково потрепала его по голове. — Но теперь мы должны собираться и поехать домой. Там возьмем вещи, Кира документы и уже потом уедем. — я смотрела на счастливые улыбки моих мужчин, и даже во взгляде отца, после вчерашнего разговора, появились веселые огоньки.