Глава 6

Солнце было огромным золотым шаром, и шар этот медленно закатывался за горную гряду. Небо пылало всеми цветами. Выглядело все так красиво, что Петрус, только что закончив молитву, вновь обратился к Господу и возблагодарил Его за то, что Тот в великой милости Своей послал ему смерть в таком прекрасном месте. Петрус понимал, что умирает, и не знал, что ждет его за порогом. Он был грешен, очень грешен, и в последние дни на земле постоянно просил у Господа прощения. Но он не знал, будет ли прощен, увидит ли он далее, после того как дух покинет тело, нечто более прекрасное, чем эти горы, этот простор и это закатное небо. Скорее всего, адское зарево ждет его… Но он его заслужил. В свете грядущей смерти Петрус не жалел о себе. Он жалел, что все содеянное оказалось напрасным. Что не оправдал он надежд отца Годфруа и других братьев. И великая тайна, которая к нему прикоснулась, будет вовеки теперь сокрыта с его уходом. Петрус лежал на дне небольшого оврага. Рядом из-под земли сочилась вода, и он иногда протягивал к ручейку ладонь и зачерпывал себе немного влаги. Кровь вокруг раны запеклась, но само отверстие от стрелы выглядело очень плохо. Края были воспалены и горячи на ощупь, кожа вокруг потемнела и опухла. Из раны сочилась мутная желтоватая жидкость, смешанная с кровью. От разверстой плоти шел запах гниения, из-за чего Петрус чувствовал приступы тошноты. Каждое движение причиняло невыносимую боль, и каждый вдох давался с трудом. Большую часть времени он теперь проводил в бреду, лишь иногда, как сейчас, Господь дозволял ему очнуться и помолиться. Уже шепча заключительное «Per Christum Dominum nostrum. Amen»13 Петрус почувствовал, что сознание сейчас вновь покинет его, и понадеялся, что в этот раз Господь наконец призовет к Себе Своего раба. Но у Господа оказались другие планы. Когда Петрус открывал глаза, он всей душой желал лицезреть пред собой ангелов, что поведут его к апостолу Петру, поджидающему у сияющих райских врат. И боялся, что узрит демонов, которые поволокут душу ко вратам адовым. Но реальность озадачила Петруса – он увидел склонившиеся над ним две совершенно непонятные сущности. Когда в голове чуть больше прояснилось, он понял, что Господь еще испытывает его и не призывает. А перед ним не ангелы, а люди – старик и отрок. Оба в плащах из валяной шерсти, накинутых на одно плечо. Это не воины Тамерлана, – понял Петрус. И не ордынцы. Это местные зики. Ордынцы называют их «черкасы»… Как было бы хорошо, если бы они меня убили… Старик что-то сказал мальчику на своем языке. Мальчик ему ответил. Потом неожиданно обратился к Петрусу на ломаном, но узнаваемом греческом: – Ты чужестранец. Крест на тебе лежит. Ты наш брат во Христе. Как имя твое? Высохшими губами он попробовал назвать имя, но вышло только невнятное бульканье. – Ты понимаешь меня, брат? – спросил мальчик. – Мы тоже христиане. Петрус попытался изобразить кивок. – Кануко говорит, что Христос скоро призовет тебя. Кануко – лекарь. Пожирающая язва уже поселилась в твоей плоти. Но он сможет облегчить твою муку силой нашей земли. Петрус попытался замотать головой, что мол не надо облегчать. Лучше бы прекратить. Потом подумал, что не имеет права просить этих людей совершить смертный грех… Все эти движения и разговоры с трудом давались ему. Он почувствовал, что опять теряет сознание. Снова из беспамятства Петрус выплыл уже на следующий день. Солнце стояло высоко. Он скосил глаза на свою рану и увидел, что ее обработали. К животу был приложен компресс с какими-то травами, а его запястья и лодыжки обмазали черной жирной пахучей грязью. И ему действительно стало легче. Пока он пребывал без сознания, эти добрые люди переместили его чуть в сторону, на более ровное и защищенное от солнца место. Под телом его находилась какая-то шерстяная подстилка. Старика рядом не Петрус не увидел, а вот давешний отрок сидел неподалеку. Сейчас он был без плаща, в одной лишь полотняной рубахе, подпоясанной кожаным кушаком, коротких штанах и грубых чувяках. Увидав, что умирающий пришел в сознание, мальчик поднялся и приложил к его губам изготовленный из рога кубок с водой. – Кануко сказал, что тебе можно мало пить, – опять заговорил он на ломаном греческом. – Господь наш Христос заберет тебя сегодня. – Брат, ты сражался? С кем ты пришел, с Тамерланом или с Тохтамышем? – Я был не с ними. Но мне пришлось сразиться со своим врагом… Ты и старик Кануко. Кто вы? – спросил Петрус. – Я – Адра, во крещении Ялия. Я и старец Кануко спаслись из Юлата. Мы ушли сюда от войска Тамерлана. Железная Нога принес туда огонь и смерть. – Здесь сейчас тоже огонь и смерть. Тамерлан наверняка уже стоит лагерем в Биштаге. Откуда ты знаешь греческий язык, отрок Ялия? – Меня учил отец Закарий. Я жил при храме. Я камнетес. – Ты умеешь работать с камнем? – Я рожден в скалах. Мой отец резал камень. И дед. Я изготавливал в Юлате надгробья для призванных к Господу. – Ты знаешь греческую грамоту, Ялия? – Я знаю буквы. Их я должен вырезать на плитах усопших Рабов Божиих. Я могу и тебе вырезать мнему, брат. Когда Железная Нога уберется восвояси с нашей земли. Умирающий прикрыл глаза и задумался. Быть может, все же есть ничтожно малый шанс донести ускользающую Тайну до братьев Двух Светил? Нахлынули воспоминания… Четыре года пути к заветной цели, четыре года, наполненные событиями! Петрус помнил все – что-то запомнилось лишь в общих чертах, а что-то отпечаталось в памяти до мельчайших деталей… Воистину, он обязан сделать так, чтобы это не сгинуло бесследно! ***Зал капитула был погружен в полумрак, освещаемый лишь несколькими свечами на небольшом алтаре, воздух, как всегда, пропитан ароматом ладана и воска. Петрус сделал глубокий вдох и сам пропитался ладаном и воском. Раньше его, как послушника, иногда допускали до присутствия на собраниях капитула, но эта встреча не являлась обычным монастырским собранием. Лица присутствующих скрывались за масками. Без маски сидел лишь один – его духовник, аббат Годфруа. Отец Годфруа был высоким и худым стариком с проницательным взглядом. С седой шевелюрой, и глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щеки. – Ты знаешь, зачем ты здесь, сын мой? – аббат вперил в Петруса свои выцветшие глаза. – Да, отец аббат, – звонко ответил юноша. – Готов ли ты? – Да, отец аббат. – Преподобный отец Годфруа отзывался о тебе, юноша, как о человеке чистом духом и помыслами. Об обращенном сердцем к нашему Господу и наместнику Его – Святейшему Папе Клименту Седьмому, – подала голос одна из масок. Петрус почтительно склонил голову. По голосу он сразу же понял, кто скрывается под маской – Пьер, граф Женевы и Водемона, сеньор де Жуанвиль. Или проще – его дядя. – А что тебе, юноша, известно о реликвии, к которой направлены чаяния Братьев, одним из которых ты возжелал стать? – вступил в разговор третий человек. Его Петрус не узнал и мысленно окрестил «Вторая маска». – Я знаком с сочинением де Труа «Персеваль, или Повесть о Граале» и несколькими романами де Борона на ту же тему. Хотя и нахожу подобное чтение легковесным и недушеспасительным. – Вот как? Ты считаешь Святой Грааль потешной выдумкой авторов, Петрус? И не смущает ли тебя отсутствие Чаши среди Орудий Страстей в Святой капелле? – Я всей душой радею о Святой Чаше и хотел бы преклонить перед ней колена. И я верю, что Чаша существует. Но я считаю, что рыцарские сказки – недостаточное основание для утверждений о ее судьбе. Четвертый человек громко хмыкнул под своей маской. Петрусу показалось, что одобрительно. – Разум твой рассудителен и не закрыт туманом иллюзий, юноша. Это хорошо для нашего дела. Повисло недолгое молчание, которое прервал аббат: – Готов ли ты, Петрус, принять служение Святой Чаше и стать членом Братства Двух Светил? Подумай, прежде чем ответить. Служение не будет легким и может потребовать отдать жизнь твою. – Я с радостью приму тяготы и положу жизнь на алтарь служения Чаше и Братьям. – Знаком ли ты с символикой Братства? – Да, я знаком. Два светила озаряют Братьям путь к обретению Святого Грааля. Солнце – свет истины, божественное вдохновение и просвещение. Взыскующий Брат – Агнец под лучами его в своей чистоте и жертвенности. Луна же, ночное светило – символ таинства и сокровенных знаний, что обретаются на великом пути. Взыскующий Брат – Волк в ночи, защитник тайн, решительный и мудрый… – Хорошо, Петрус. Мы обсудим, готово ли Братство принять тебя. Выйди и дождись решения, – повелел аббат. Он покинул зал капитула и встал напротив дверей, прислонясь к стене. Ждать пришлось не очень долго. Сам дядя – граф Женевский – приоткрыл дверь и поманил его внутрь. В зале кое-что изменилось – в центре на полу появился большой глиняный сосуд, почти до пояса доходивший стоящему рядом с ним Брату. Очевидно, его внесли через вторую, заднюю дверь. – Мы приняли решение, – провозгласил граф Пьер. – И сейчас ты станешь нашим Братом. А затем тебе предстоит долгий путь во служении Двум Светилам. Петрус отчего-то подумал, что слово «путь» дядя употребил в прямом его смысле. Затем ему велели встать на колени рядом с сосудом. – Мы здесь, под светом Солнца и Луны, чтобы принять взыскующего путника в наше священное братство. Пусть свет Двух Светил направляет его к истине и святому Граалю, – торжественно произнес стоящий у сосуда человек. Затем зачерпнул содержимое сосуда и передал черпак другому Брату. Тот принялся медленно поливать руки Петруса. Это оказалась просто вода. – Да будут чисты твои помыслы перед вступлением в наши ряды! Идущий в Братство, повторяй за мной клятву: "Клянусь верностью свету Солнца и Луны. Клянусь следовать путями Агнца и Волка, искать истину и исповедовать святость, защищать тайну Братства и обретенные знания. Пусть свет Двух Светил ведет меня к Святому Граалю." Петрус повторил услышанные слова. Тогда распорядитель наполнил и передал ему большой серебряный кубок: – Пусть эта влага напоит тебя мудростью и силой на твоем пути. Петрус сделал глоток и по знаку передал кубок по кругу. Все Братья, сидящие за столом, по очереди из него испили. Всего их было шесть. Перед тем как прикоснуться к кубку, каждый снимал маску, и Петрус наконец смог увидеть лица. Увы, кроме дяди и аббата, никого из присутствующих он раньше не знал. Распорядитель повесил на шею Петруса медальон с выгравированными символами Братства: Солнцем с Агнцем и Луной с Волком. – Вставай, брат наш Петрус, и следуй отныне за светом Двух Светил. Пусть он направит тебя к истине. И вскоре Братья призвали его к служению. В тот раз собрание оказалось вовсе немногочисленным и проходило в покоях аббата Годфруа. – Допустим, брат Петрус, – сказал брат Ансельм, тщедушный муж средних лет, явно философ или литератор, – ты не веришь в сказки. А что ты скажешь об этом? – Он протянул Петрусу лист пергамента. – Прочти и переведи нам текст, юноша. Брат наш Годфруа хвалил твою ученость. Текст был на греческом и явно писан не очень давно. Скорее всего кем-то из ромеев. И Петрусу явно дали не все листы – отсутствовало начало. Но с переводом проблем не возникло, и он бодро приступил: «…И поскольку оба мы обнаружили большую приятность друг в друге, да и конь его выздоровел скоро от моих притираний, то пригласил меня Ибн Баттута-марокканец в жилище свое, где угощал обильно. Молод он, но мест диковинных посетил премного, и большой мастер рассказывать… А в Константинополь привез он ханшу Ирину, что незаконная дочь прежнего базилевса Андроника, и скоро назад в табор султана Мухаммеда Озбек-хана возвращаться будет. Долго мы с тем марокканцем о чудесах, в мире виданных, между собой рассказывали. Ведь и ты, любезный Михаил, знаешь о моих странствиях, ибо слушал ранее мои повести. Но когда Ибн Баттута табор Озбек-хана, недавно покинутый им, описывал и богатства его преогромные исчислял, много удивительного мне открылось. Но более всего лег на сердце мое рассказ его о Чудном Кубке, что в горах черкасских хранится и живущими там ромеями почитается. Якобы свет великий из того кубка в заветный срок исходить начинает, а на боках знамения проступают. И не всякого тот кубок к себе подпустит, но кто сердцем чист и выпьет из него, тому откроется Сила Великая…» Текст на листе закончился, хотя продолжение явно имелось. – Что скажешь, сын мой? – спросил аббат Годфруа. Петрус задумался, приводя мысли в порядок: – Если в тексте упоминаются базилевс Андроник Второй Палиолог и Озбек-хан, то документ писан лет шестьдесят назад… Где-то в тридцатых годах14. А сведения о Чудном Кубке чрезвычайно интересны! Если, конечно, сам этот текст, – Петрус слегка встряхнул листок, – не мистификация. – Пергамент был найден среди вещей одного весьма достойного и не склонного к шуткам человека. Не хранил бы он листок с лживой историей среди важных своих бумаг. – Тогда я отнесся бы к этому серьезно, – он перевел взгляд с пергамента на сидящих перед ним людей. – Ты прав, брат. Документ чрезвычайно серьезен. Нет сомнений, что там упомянут именно Святой Грааль. И это знак Божий, что письмо попало к Братьям именно сейчас, в это великое время Испытаний для церкви Господа нашего! Повисла пауза. Каждый присутствующий размышлял о важности полученных сведений. Молчание прервал дядя, он же брат Пьер. Речи его как всегда были торжественны: – Старейшины Братства хотят доверить тебе, брат Петрус, и тебе, брат Жорж, важнейшую миссию – найти реликвию в землях Татарии и изъять Святую Чашу у язычников и магометан. И доставить ее к истинному Престолу – Престолу наместника Господа нашего – Святейшего Папы Климента. Ибо нет более насущного времени для явления христианскому миру этого всемогущего орудия Страстей Господних! Ибо далеко зашли козни дьявола – двенадцать лет назад апостат Приньяно, адепт Люциферов, узурпировал Святой Престол, а ныне преемник его – самозванец Томачелли сидит в Ватикане!15 Каков будет ваш ответ, братья? Граф Пьер Женевский воззрился на Петруса. – Я готов исполнить волю старейшин, – ответил Петрус. Он понял, к чему все идет, едва закончив чтение пергамента. – А что ответишь ты, брат Жорж? – Готов и я, – коротко ответил Жорж, немногословный красивый молодой человек чуть старше Петруса – лет двадцати пяти. По всему видно – муж изрядной силы. Еще Петрус знал о нем, что тот закончил университет Монпелье и, несмотря на молодой возраст, является доктором медицины. – Что же. Мы не ждали от вас иного ответа. Задача трудна и, нет сомнений, потребует большого времени. Чтобы вызнать великую тайну, вам, верно, придется долго жить среди татарских племен, добиться их доверия и стать для них своими. Вам нужно будет проявить решительность и хитрость Волка, чтобы выведать тайну и завладеть Чашей. И обладать чистотою Агнца, чтобы остаться пред Богом невинными. Да осветят вам путь два великих Светила, братья. И да поможет Господь наш Иисус Христос. ***Незадолго до отбытия из Авиньона граф Пьер Женевский доставил Петруса и Жоржа на аудиенцию к Папе Клименту Седьмому. Петрус отчего-то вовсе не был удивлен, что Его Святейшество осведомлен и о тайном Братстве, и о возложенной на них с Жоржем миссии. Понтифик принял их в своих личных покоях. Человек в годах около пятидесяти, он являл собой величественную фигуру, достойную своего высокого сана. Статность и благородная осанка, не говоря уже о фамильном сходстве со старшим братом, сразу же выдавали в нем представителя знатного рода. – Подойдите сюда, дети мои, – приветствовал он вошедших. Они по очереди преклонили колена и поцеловали руку. Взгляд Папы оценивающе скользил по представшим пред ним братьям. – Сердце мое возрадовалось, когда я узрел вас. Нет большей отрады, чем видеть сынов благочестивых и доблестных, готовых к великим жертвам во имя великой цели. Я буду молиться за вас в вашем служении. Молодые люди почтительно молчали, а понтифик перешел к деловой стороне вопроса: – Старейшины Братства обсудили со мной, как следует преподнести ваше путешествие в Татарию. И мы пришли к решению, что для великой цели будет полезнее, если визит не станет официальным, каковым являлось наше посольство, отправленное Его Святейшеством Бенедиктом. А резоны наши следующие… Тогда Миссия во главе с францисканцем Мариньолли была радушно принята при дворе татарского императора Узбека. И происходило это лишь чуть позже тех лет, к каким относится свидетельство Ибн Баттуты, что сейчас подвигает нас на действия. И поскольку никаких упоминаний о Святой Чаше посольство не предоставило, то можно положить, что информация оберегается ханами и доверяется лишь избранным. Вам, дети мои, лучше действовать приватным образом и попытаться исподволь завоевать доверие нынешнего императора Токтамыша или иных лиц, причастных к тайне. Мы не будем писать императору, но снабдим вас посланиями к нашим братьям во Христе, пребывающим в Татарии на латинских кафедрах. И призовем их к помощи в обустройстве двух молодых путешественников. И будем денно и нощно молиться… И я верю, что Господь дарует успех вашему делу. Ибо так предначертано. – Отчего это предначертано, Ваше Святейшество? – несколько дерзко спросил Петрус, подняв на Климента глаза. Тот поймал его взгляд и некоторое время пристально смотрел, видно что-то обдумывая. Наконец решился. – Известно ли вам, дети мои, почему именно вам поручена великая миссия? Почему достойными пред Господом среди всех Братьев Двух Светил оказались именно вы? «Разве не оттого, что мы молоды, хорошо образованы, сильны и преданы нашему Братству?» – сам себя спросил Петрус, но вслух этого не высказал. А Климент продолжил: – Когда узурпатор Приньяно, отказавшись подчиниться Июльскому Манифесту, осквернил Святой престол и засел в Риме, именуя себя Урбаном Шестым, то в ответ на усердные молитвы мои о спасении Церкви снизошло на меня видение. Осиянный светом, предстал пред взором моим святой Иосиф Аримафейский. И говорил он: «Вспомни, раб Божий, об Орудиях Страстей Господних, и о мощи их величайшей. И вспомни, как Лука передал нам слова Господа Иисуса на вечере: «Сия чаша есть новый завет в Моей крови, которая за вас проливается». И как будет та Чаша доставлена к истинному Престолу наместника Божьего, так вновь наполнятся все Заветом Его! И прекратятся распри, и вновь воссияет Святая Церковь в прежнем единстве! А где тот истинный Престол – скоро узришь. Собери же кровь свою, Роберт, воедино по каплям, как по каплям собрал я в Святую Чашу кровь распятого Господа! И как придет час, посвяти кровь свою Чаше!» Понтифик ненадолго прервался, очевидно, в очередной раз погрузившись мыслями в давнее свое видение. – Таково было данное мне пророчество, что стало тут же и исполняться. Уже вскоре истинный Престол вернулся в Авиньон. И как было мне сказано, собрал я по каплям кровь свою в ожидании великой миссии. Ибо в вас – кровь рода Женевских, хоть и не освящена она благословением Господа. И вот ныне, как вы возмужали, открылся и полный смысл пророчества – должны вы, возлюбленные дети мои, посвятить себя обретению Святой Чаши. Петрус и Жорж переглянулись. Ранее они не знали друг друга вне Братства Двух Светил и впервые услышали, что и по крови являются братьями. Хотя, по отдельности, каждый из них, конечно, и раньше догадывался об отцовстве Роберта Женевского. – Да, Ваше Святейшество, мы исполним пророчество, – сказал Жорж. – Мы посвятим свою жизнь Граалю, отец, – сказал Петрус. Они вновь преклонили колена, и понтифик пафосно завершил: – Во имя Отца и Сына и Святого Духа, благословляю вас, храбрые воины и верные слуги Господа, отправляющиеся в дальние земли во имя великой цели. Пусть путь ваш будет освещен божественным светом, а сердца укреплены верой. Да защитит вас Всевышний от всякого зла и направит на истинный путь. Пусть сила и мудрость нашего рода пребывают с вами, а Грааль – древний символ веры и надежды – будет найден вами во славу Божию и ради спасения единой Церкви. Идите с миром, и да благословит вас Господь на каждом шагу вашего великого пути. Во имя Христа, Спасителя нашего. Аминь. ***Потом было долгое путешествие в Орду. Братство основательно подготовило их маршрут, снабдило всем необходимым: советами, деньгами, письмами к верным людям. Сперва Петрус и Жорж примкнули к торговцу Марко Дзанкете, везущему из Генуи тюки с шерстяной тканью, и вместе с ним морем проследовали до каффской таможни. Там предприимчивый генуэзец передал товар своему деловому партнеру и, загрузив свою галею воском и пятью юными куманскими рабынями, отплыл назад. От Каффы путешественники добрались до порта Тана-дель-Монте, где присоединились к большому каравану, следующему в Маджар, и двигались через татарскую степь уже с ним. В Маджаре их ждала удача – здесь находилась одна из императорских резиденций, и император Токтамыш-хан как раз пребывал в ней. Много диковинного оказалось в Татарии на взгляд Петруса и Жоржа. И одежда – халаты с тюбетейками, и восточный блеск императорского двора, и принятое у них многоженство, и минареты с муэдзинами, и шумно-яркий восточный базар, и непривычная европейцу еда. Маджар был крупным торговым узлом и развитым городом. Здесь чеканилась монета, процветали ремесла, взаимодействовали десятки разных народов и уживались все основные религии. – Вавилонское столпотворение, – прокомментировал представшую картину Жорж. – Ужас. – А мне нравится, – возразил брату Петрус. Так между ними случалось часто. Во время путешествия им довелось много общаться, но братской близости при этом не возникло – уж слишком они оказались разные. А более всего из увиденного Петруса поразила кафедра в католическом соборе Маджара. Основана она была лет сто назад кармелитскими миссионерами, а ныне во главе ее стоял отец Иоанн, из зихов, который латынь разбирал с трудом, лучше владел греческим, а проповеди пастве читал на местном тюркском. Несмотря на некоторый языковой барьер, принял братьев по вере он с распростертыми объятиями и серьезно проникся обращенной к нему просьбой «аж от самого Святого Престола». Прознав о том, что брат Георгий является хорошим врачом, он предпринял ряд переговоров, в результате чего молодого доктора представили одному из главных придворных табибов – человеку весьма ученому, воспитанному на трудах Ибн-Сина и Аль-Рази, а также гораздо лучше отца Иоанна владеющему латынью. Побеседовав о медицине, эскулапы нашли приятность в обществе друг друга, и вскоре Жорж был приглашен ко двору, где его методы лечения возымели изрядный успех. Спустя какое-то время сам император пожаловал «табибу Гюржи» халат и коня. Что же касается Петруса, то он, находясь при брате, прослыл человеком книжным. Он нанял себе учителя и принялся осваивать монгольский язык. Чуть в нем поднаторев, с помощью того же учителя он попробовал переложить и адаптировать на местный лад кое-какие европейские сказки для развлечения принцесс и придворных дам. Успех превзошел ожидания – развлечены были не только ханум, но и суровые бахадуры. Автора осыпали дарами и требованиями «давай еще»… Татарское военное искусство также привлекло братьев. Оба они в юности обучались ратному делу – каждый хорошо сидел в седле и неплохо владел мечом и копьем. Теперь же под подбадривающие крики императорских нукеров Петрус и Жорж на досуге осваивали татарское оружие – более легкое и маневренное. Вместо привычного массивного прямого меча здесь обычно использовали изогнутую саблю, вместо щита – легкий калкан, а копье, которое у татар называлось «найза», было гибким и применялось как для ближнего боя, так и для метания. А больше всего их впечатлили компактные луки, из которых татарские воины даже на скаку могли стрелять быстро и точно. В общем, скучать не приходилось… ***Прошло около года. В целом, первый этап миссии можно было считать выполненным – Петрус и Жорж благополучно осели при дворе Тохтамыша. Они, конечно, не являлись придворными хана, но переезжали вместе с его двором, татарские вельможи их признавали и им благоволили. Теперь следовало вплотную заняться поиском Чаши, ведь до сих пор Братья не обнаружели ни единого намека на ее присутствие вблизи от правителя Татарии. И неизвестно, насколько бы затянулись поиски, если бы не случай с принцессой Дженике. Тогда двор опять пребывал в Маджаре. Правитель ожидал здесь приезда одной из своих супруг – Тогайбек-ханши, которая с детьми следовала из крымской резиденции в Кырк-Оре. Были здесь, конечно, и Петрус с Жоржем. Двор ханши прибыл, но радость от встречи омрачилась болезнью одной из принцесс. Вместо праздника случился переполох. Всех, кто как-то мог помочь, срочно призвали к постели больной. Позвали даже Петруса – он считался мудрецом и советчиком табиба Гюржи. Семилетняя Джанике лежала на шелковых покрывалах в окружении придворных ханум и вызванных табибов. Яркий свет причинял ей сильное беспокойство, и в покоях царил полумрак. Девочка страдала от сильного жара и кричала от невыносимой боли. Любая попытка повернуть голову вызывала у нее волну мучений. Принцессу постоянно тошнило и рвало, она не могла удержать в себе ни капли воды. Временами девочка начинала бормотать что-то несвязное. – Она умрет, это воспаление мозга, – на латыни тихо сказал Жоржу пожилой табиб Хусейн Шафи ад-Дин, в очередной раз осмотрев больную. – Жар, жесткость шеи и рвота на то указывают. – Согласен, – так же тихо ответил ему Жорж. – Жар, головная боль, жесткость затылочных мышц и светобоязнь – характерные симптомы. Девочка не выздоровеет. Можно попробовать сделать кровопускание, чтобы снизить жар и облегчить страдания… – Могу предложить хороший настой для временного снятия боли, – вставил слово лекарь – хеким Омар, большой специалист в траволечении. – Как мы скажем хану, что маленькая ханум умрет? – поинтересовался табиб Абдуллах Хаким аль-Мунтахаб – человек лет сорока, обличьем больше напоминавший Петрусу воина, нежели врача. – Гнев его может быть велик… И тут впервые было произнесено слово «Биштаг-кинот». Произнес его маленький сухонький очень древний старичок – хеким Бату Чогур. Он подошел к Джанике-ханум, пощупал ей лоб и приподняв веки осмотрел глаза. Потом повернулся к коллегам и сказал: – Надо сказать хану, что его дочь спасет только Биштаг-кинот. – О чем ты говоришь, хеким? Что это за Биштаг-кинот? – обратились к нему с вопросами заинтересованные врачи. – В местности Биштаг есть обитель, где ромеи поклоняются крови, пролитой их убитым богом. Они могут вылечить ханум, если их бог будет милостив и даст ей силу своей крови. Так они уже оживили много лет назад юного царевича Тугдыбека. Я был свидетелем того. Петрус и Жорж переглянулись. Какую интересную информацию они только что услышали! – Если твои слова верны, старец, мы должны скорее известить Тохтамыш-хана, – воскликнул Хусейн Шафи ад-Дин. – Девочка скоро умрет. В любом случае нет более никакого способа ее излечить и надо попробовать этот. От Маджара до места Биштаг – двадцать джаранов, чтобы успеть довезти ее живой, надо торопиться. – И еще, вот что, – добавил хеким Бату. – Хан должен лично просить за нее у монахов. Иначе их бог не услышит просьбы. – Ты же сам расскажешь обо всем этом Тохтамыш-хану, почтенный хеким? – сладко улыбнулся Бату Чогуру табиб Хаким аль-Мунтахаб. – Да. Я расскажу ему. Я уже слишком стар, чтобы чего-то бояться, табиб, – ответствовал тот. Император, выслушав своих эскулапов, отдал распоряжение немедленно выезжать в Биштаг. Для Джанике-ханум подготовили самую легкую и удобную кибитку и, перенеся в нее девочку, немедленно тронулись в путь. Запряженная самыми лучшими лошадьми, повозка неслась по степи с изрядной скоростью, по подсчетам Петруса, преодолевая за час около 7 лиг. Ну, а Тохтамыш со свитой ускакал далеко вперед, еще быстрее летели его посланцы, организовывая на пути замену загнанных лошадей. Петрус, Жорж, табиб Шафи ад-Дин и хеким Омар ехали в составе свиты, сопровождающей кибитку, и неустанно наблюдали за состоянием девочки. Она была очень плоха, но, слава Богу, сильно хуже ей вроде бы не становилось … Когда кибитка приехала в Биштаг, уже смеркалось. На подъезде их встретили люди из свиты хана, естественно, добравшиеся сюда гораздо раньше, и велели ехать за ними. Похоже, Тохтамыш успел все организовать. В сумерках они подъехали к подножию огромной черной горы, а точнее даже к нескольким горам, которые казалось вжались друг в друга. – Наверное, потому место и назвали – Биш-таг, – шепнул Петрус Жоржу. – Пять гор. Они некоторое время ехали в объезд горы, слегка по ней поднимаясь. И приехали совершенно неожиданно – каменные стены монастыря будто взяли и на глазах выступили из скал. Обитель была совсем небольшой – обычная для ромеев церковь-крест и примкнувшие к ней кельи. Все это обнесено невысоким каменным забором. Свита хана встала лагерем на небольшой поляне, немного не доезжая до монастыря. Стоянку освещал свет факелов и разведенного костра. Кибитка подъехала, и из нее стали выбираться женщины во главе с матерью принцессы – ханшей Тогайбек. – Девочка совсем плоха, – сказал табиб Шафи ад-Дин, отойдя от кибитки к остальным врачам. – Она без сознания и умрет совсем скоро. Жорж в ответ сокрушенно развел руками. Мол, на все воля Господа. – Хан говорил с монахами. Они ждут, – произнес возникший из темноты старый хеким Бату Чогур. – Остается только молиться, чтобы пророк Иса исцелил этого ребенка, – вздохнул хеким Омар. Между тем, к кибитке приблизился Тохтамыш. Он сам взял Дженике на руки и, сделав знак свите оставаться на местах, двинулся к узкой монастырской калитке. Дверь открылась, и отец с дочерью исчезли внутри. Это была новая ипостась татарского хана, открывшаяся Петрусу. Ему не нравился Тохтамыш с его приступами неоправданной жестокости по отношению к подданным, подчас с его вероломством. Но вместе с тем, со стороны наблюдая хана как правителя, он признавал, что тот решителен и харизматичен, неплохой стратег и дипломат. Сейчас же Петрус увидел Тохтамыша в качестве любящего отца, готового на все для спасения своей дочери, и это отчего-то удивило его… Минуло, наверно, часа полтора, прежде чем за калиткой со стороны монастыря возникло движение, и она открылась. В освещенном проеме возникли силуэты двух человек – мужчины и держащейся за его руку маленькой девочки.