Глава 19. Эдгар

Слишком поздно вспоминаю, что отключил рабочий телефон. Пропущенные звонки от Таиной охраны. Запоздалая смс. Отчёт по Интернету.

Прикрываю глаза и про себя произношу самые грязные ругательства. Ругаю и себя, и охранников, и мою драгоценную жену, и её долбанутого дракона. Все словно сговорились довести меня до белого каления.

Если бы не мать, я бы ругался вслух. А так то ли уши её берегу, то ли объясняться не желаю. Я бы не хотел, чтобы мать вникала в наши с Таей разногласия. Если она будет на стороне моей жены, я, наверное, расстроюсь. Или разозлюсь ещё больше.

К ночи я себя так накрутил, что, наверное, мог бы огнём плеваться. Больная голова рисовала кровожадные картины наказаний. Но все мои воображаемые рукоприкладства заканчивались бурным сексом. Это почти нокаут. Я даже злиться на неё по-настоящему теперь не могу.

Тем не менее, входя в подъезд её «замка», я хмурил брови и скрипел зубами. Не перекипел, не растерял желание хоть как-то втолковать ей, что не стоит самовольничать. Что для этого у неё есть муж в конце концов, а у мужа есть специально обученные люди, готовые луну с неба достать за определённое вознаграждение.

Я делаю звонок.

— Открой дверь, Тая Гинц. Твой злой серый волк пришёл.

Сдавленный смешок. Через томительную минуту — щелчок замка. Я стремительно врываюсь в коридор, а она тут же приникает ко мне всем телом. Руки на затылке смыкает. Пальцами просеивает волосы и тут же находит злосчастную шишку. Как я и думал: попробуй что-нибудь скрой от неё.

— Я злюсь, — предупреждаю сразу.

— Я знаю, — кивает она. — А я тревожусь, — очерчивает пальчиками гематому. — О тебе по новостному каналу рассказывали.

Закрываю глаза и считаю до десяти. А потом до двадцати. Вот чёрт. Интересно, в каких кустах сидел этот журналюга, что поведал миру о сегодняшнем происшествии? Наверное, пас нас от клиники.

— Идите уже в бабушкину комнату, — машет небрежно рукой Альберт, мать его, Викторович. Словно назойливых мух гоняет. — Ваш шёпот не даёт мне сосредоточиться.

Интересно, зачем он сосредотачивается на ночь глядя. Но сейчас ни спрашивать, ни задирать его нет ни малейшего желания.

Тая ведёт меня за руку, и я мужественно дожидаюсь, когда за мной закрывается дверь.

— Тая! — рычу я, и тут же палец жены ложится мне на губы.

— Не ругайся. Я всё расскажу. И в ответ хочу того же. Кажется, надо собрать семейный совет.

— Дай мне время, — вместо того, чтобы отругать её, я начинаю торговаться. — Мне нужно немного времени, чтобы закончить кое-какие дела.

Она смотрит на меня внимательно и качает головой. Тянет к кровати.

— Сегодня ты будешь меня слушаться, — заявляет моя наглая жена. — Не ты у нас властный господин, а я твоя очень смелая госпожа.

— Зарвавшаяся, хочешь сказать? — бормочу я, пока она гладит меня по груди и подталкивает к белеющей в полутьме простыни.

— Не спорь. Хоть немного позволь мне поверховодить.

От её слов — мурашки по телу. От её голоса — низкого и гортанного, пожар в груди. Многострадальный мозг сразу же услужливо рисует картины её верховодства. Да, я бы хотел видеть её сверху. Раскованной амазонкой, что покоряет бесконечные прерии моего тела.

— Ложись, Эдгар Гинц, — мягкий коварный приказ. Жёсткий доминант внутри меня протестует, а тело содрогается, предвкушая, как моя жена будет меня э-э-э… объезжать.

Но она пристраивается рядом. Кладёт голову мне на грудь. Ухом к сердцу. Волосы её рассыпались мягким тяжёлым шёлком.

— Я мечтала об этом весь день, — вздыхает. — Прикоснуться к тебе.

Я молчу. А она неспешно, как лесной ручей среди валунов, журчит о сегодняшнем дне. О тётке. О каком-то слишком красивом Феде. И я не могу сосредоточиться на её рассказе, дурея от её близости, запаха её волос и тела. Потом медленно до меня начинает доходить смысл её слов.

— И эти идиоты не пошли за тобой? Бросили тебя одну?

— Они проводили меня до дверей тёткиной квартиры. И, думаю, видели Федю. Но, мне кажется, они не в курсе, что тётка моя — одинокая женщина. Может, подумали, что Федя — её муж.

— Тая, я сделал запрос о тебе и твоих родителях. Я ничего не забыл. Не знаю, почему ты постоянно стремишься всё сделать самостоятельно. Мы без конца твердим о доверии друг к другу, и ты бесконечное число раз делаешь всё, чтобы… заставить меня ощутить себя ослом, беспомощным идиотом, который не способен ни защитить свою семью, ни решить некоторые проблемы. Для тебя они — высокая стена. Для меня — дверь с ключом. Неужели трудно немного подождать?

Я снова злюсь, и от меня несёт холодом.

— Трудно, — вздыхает Тая. — Очень сложно сидеть на месте, сложив руки. Дома я хоть занята была. Детьми, кухней, тем, что ждала тебя с работы. А сейчас я точно как Рапунцель в башне с единственным окошком. Мне казалось, что тётка может рассказать нечто интересное. Я ошиблась. Она то ли не помнит, то ли действительно почти ничего не знает.

— А возможно, не хочет делиться информацией, — перебираю я Таины волосы. — Я приставлю человека наблюдать за ней и этим альфонсом.

— Думаешь, он просто любитель окучивать старушек ради выгоды? — поднимает Тая голову и заглядывает мне в глаза. Тону в её взгляде. Губы горят — так хочется её поцеловать.

— Думаю, что тебе не нужно играть в шпиона. Я всё узнаю. Мы всё узнаем. Вопрос времени.

— Эдгар, я как будто в тёмную комнату попала. Иду на ощупь и ничего не понимаю. Знаю лишь, чувствую: что-то нехорошее происходит. А ты молчишь. И нет терпения ждать. Хочется хоть чем-то помочь.

— Ты можешь мне помочь, — провожу пальцем по её губам. Горячие и сухие. Как и у меня. Она с готовностью ждёт. Наверное, полна энтузиазма. — Твоя основная помощь — не мешать. Не светиться. Отсидеться у своего сумасшедшего художника.

— Аль не сумасшедший, — сверкает она глазами, готовая защищать этого великовозрастного обалдуя, как птица — птенца. — И ты немедленно расскажешь, что сегодня случилось.

— Авария, — осторожно выдыхаю воздух. Лгать не придётся. Можно сказать часть правды. — У нас лопнула шина. Это несчастный случай — не более. Никаких покушений, Тая. Сева руку сломал.

— Сева?! — у неё глаза как блюдца. — Я бы хотела, чтобы этот слизняк держался от тебя подальше.

— Подозреваешь? — прячу улыбку. Она так и не рассказала, что била его по лицу. — Не нравится он тебе?

— Нет. Но дело не в этом.

— Может, дело в неприличном предложении, что он сделал тебе на балу?

Тая замирает, затем встряхивает головой и сердито сопит.

— Он тебе рассказал? И ты не ревнуешь?

Я пожимаю плечами.

— Скажем так: я готов был проломить ему череп. Или нос сломать. А может, челюсть свернуть. Но Сева — это Сева. Вполне в его репертуаре. И нет. Я пока ещё не простил его.

— Ты не принёс сегодня цветы, — грусть плещется у неё в глазах и голосе.

— Я принёс кое-что получше, — достаю её телефон. Он чистый. Там есть номера её подружек. Мать моя есть. И дети. Я там тоже есть, но со мной по этому телефону лучше не разговаривать. Останемся инкогнито. Только она и я. Это интимно.

— И я смогу звонить? — много ли человеку нужно для счастья? Тая прижимает своё сокровище к груди.

— Да, — любуюсь ею. Протягиваю руки, чтобы прикоснуться. А может, прижать к себе, но она ловко уворачивается.

— Нет, мы договаривались, что главная сегодня — я.

Мы ни о чём не договаривались, но я позволяю ей провести пальцами по лицу, оставить влажный затяжной поцелуй на своих губах. Кажется, кто-то очень быстро учится. У неё хорошо получается.

Она раздевает меня — стягивает футболку и расстёгивает джинсы. Целует веки и подбородок. Язык её проходится по шее и кружит вокруг сосков, а затем спускается ниже. Я втягиваю живот, впитывая поцелуи и горячий язык в пупке. Руки непроизвольно дёргаются, но она сжимает мои запястья. Надевает браслеты своих пальцев, обездвиживая.

— Полежи спокойно, мой муж, — в её голосе плавится янтарный мёд — тягучий и прозрачный. — Не надо трогать меня руками. У тебя вообще постельный режим должен быть. А ты бегаешь по ночам, беспокойный мой. Поэтому потерпи.

Она снова прокладывает цепочку поцелуев, заставляя меня терять голову. Её губы везде. Томительно целуют моё тело. Возвращаются к губам. Это… напряжение и невероятное спокойствие. Тревоги уходят на задний план. Есть только она — моя жена, удивительная девушка, от которой я теряю дыхание и голову.

— Никакого секса, Гинц, — выдыхает она порочно и накрывает горячими губами мой окаменевший член. Язык. Губы. Язык. Нежное поглаживание рукой. Я никогда ещё не кончал так быстро.