ЧАСТЬ III

В каждом посте, опубликованном в три утра,

в каждой приторно-сахарной фотке на аватарке

спрятаны крики о помощи, ожидание и хандра:

так в украденных морем подлодках стучат о любви морзянкой…

(Полина Шибеева a.k.a. Pola)

Вик

Кома – это было хреново. Но всё же лучше, чем то, что я даже мысленно не хотел обозначать конкретными словами.

К счастью, снег ещё не растаял окончательно – он и смягчил падение. Слава богу, родители Сани жили на четвёртом этаже, а не на каком-нибудь восьмом или десятом. Но удар всё-таки получился ощутимым…

Лялька выпала из кухонного окна. Санин отец приделал с наружной стороны кормушку для птиц: Лялька обожала наблюдать, как всю зиму туда слетаются воробьи, снегири и синицы, смеялась, хлопала в ладоши, приплясывала от восторга… Забыл ли дед хорошенько запереть окно после того, как в очередной раз насыпал птицам корма – или Лялька сама как-то умудрилась его открыть, оставшись ненадолго без присмотра взрослых? Дело вполне могло кончиться уголовкой, поскольку классифицировалось как причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности. Главный идиотизм ситуации заключался в том, что наказание грозило прежде всего самой Сане, которая уехала из города и оставила Ляльку на бабку с дедом! Ведь согласно действующему законодательству, те были практически бесправны по отношению к внучке… Впрочем, сейчас главным для всех нас было другое – чтобы девчушка вышла из состояния коматоза и поправилась. А остальные проблемы мы решили бы вместе… по мере их поступления. Да вот только я почему-то уже не был уверен в том, что Сане нужно это моё “вместе”.

Весь полёт до Москвы она молчала. Словно окаменела – и снаружи, и внутри. Уж лучше бы билась в истерике, рыдала и проклинала весь свет… короче, хоть как-то выражала свои эмоции и выплёскивала боль. Но она молчала – а мне казалось, будто моё сердце рвут клещами. Слишком знакомым был этот потухший взгляд и маска равнодушного спокойствия на лице. Всё это я уже проходил много лет назад…

Я пытался с ней разговаривать, подбадривать, выдавать какие-то глупые банальные фразы в качестве утешения – потому что… ну что тут ещё можно было сказать? “Всё будет хорошо”, “я с тобой”, “держись, я верю, что Лялька справится”, “мы найдём лучших врачей” и так далее. Толку-то? Она всё равно меня совсем не слушала. Она была рядом – но не со мной…

Я нашёл её ладонь и крепко сжал, но в Санином лице не дрогнул ни один мускул. Она вообще никак не реагировала на моё присутствие. Впрочем, нет, реагировала – когда я попытался её обнять, она деликатно, но вполне недвусмысленно отстранилась. Вероятно, это нужно было трактовать как “не время и не место”. И это был хреновый, очень хреновый знак…

“Придурок, – сказал я себе, – не ищи сейчас никаких скрытых смыслов и тайных знаков в её поведении. У неё дочь в коме, болван! Ей сейчас тупо не до тебя!” Но на душе всё равно скребли кошки.

Лялька… её, конечно, было безумно жаль. Такая милая, славная, смешная и солнечная девчонка. То, что с ней случилось, просто не укладывалось в башке. Но я не лукавил, когда говорил, что собираюсь привлечь лучших врачей. Пока был жив Славка, мы с женой успели обрасти массой полезных знакомств в медицинских кругах… Я намеревался сделать для Саниной дочери всё, что в моих силах – и даже больше.

Но прежде всего… прежде всего я должен был позаботится о самой Сане.

Разумеется, знакомство с её родственниками я представлял себе немного иначе. Понятно, что сейчас им было не до светских реверансов со мной. Когда мы вместе с Саней приехали в больницу, во взглядах её родителей явственно читалось недоумение. Ну не мог же я отправиться домой и спокойно завалиться спать, а её оставить здесь. Было абсолютно пофигу, кто и что обо мне подумает. Если бы сейчас кто-нибудь попытался оторвать меня от Сани – от моей Сани! – я бы просто перегрыз ему глотку.

Чувствовал себя, конечно, всё равно совершенно по-идиотски – этакий чужеродный элемент… Особенно когда Санина мать негромко – но так, чтобы я непременно услышал, я готов был в этом поклясться – предложила:

– Санечка, может, отпустишь своего… знакомого? Это наше семейное дело, не стоит задерживать человека. Скоро придёт врач, он хотел поговорить лично с тобой…

Саня, похоже, даже не поняла, что ей сказали. Лицо её было абсолютно неподвижным, застывшим, словно маска.

– Простите, – вмешался я, – но мне хотелось бы остаться.

Подумал даже, что неплохо было бы демонстративно взять Саню за руку или обнять, чтобы сразу обозначить, ху из ху, но не решился – точнее, не был уверен в реакции самой Сани на подобную вольность.

На заплаканном лице её матери отразилась целая гамма эмоций: от неприязненного удивления до… я не знаю, ну не отвращения же? Очень похоже было на то. Господи, да что я такого сказал или сделал? Чокнуться можно…

– Вы что, – тихо произнесла она, буравя меня тяжёлым взглядом, – не понимаете, что у нас беда? Молодой человек, ваше присутствие здесь… довольно неуместно. Даже бестактно, если хотите знать!

– Наташ, ну ты чего… – тихонько пробасил Санин отец, явно испытывая неловкость за поведение своей супруги.

– Именно потому, что Саня мне не чужая, я и хочу остаться, – твёрдо сказал я. – Её проблемы – это и мои проблемы тоже.

На несколько секунд мать потеряла дар речи. Она даже рот приоткрыла от изумления.

– Саня, как это понимать? – наконец спросила она у дочери.

– Что? – рассеянно откликнулась та, даже не слушая её – она выискивала взглядом врача, который обещал вот-вот появиться, но почему-то всё не шёл.

– Насколько у вас с ним серьёзно?

Саня не ответила: похоже, снова банально не поняла вопроса, точнее – даже не вдумывалась в него. Мне пришлось взять ответственность на себя.

– Очень серьёзно, – ответил я как можно спокойнее. – Саню я люблю, и ваша внучка мне совсем не чужая. Лялька, к слову, мне тоже весьма симпатизирует…

Ещё не договорив эту фразу, я понял, что сморозил хрень. Дебил, твою мать! Видимо, от волнения мозги отключились. Тут ребёнок в коме и неизвестно, выживет ли в принципе, а я втираю, как она прекрасно ко мне относится… При упоминании о Ляльке Саня встрепенулась, глаза у неё сделались беспомощными и растерянными, как у ребёнка, а мать снова начала всхлипывать, утирая слёзы замызганным платочком.

– Александра Николаевна? – к Сане стремительно подошёл молодой мужчина – очевидно, Лялькин врач-нейрохирург. – Пройдёмте со мной, пожалуйста. Побеседуем…

– А дочь? Я могу увидеть свою дочь? – всполошилась Саня, беспомощно цепляясь за рукав его белого халата. – Почему меня к ней не пускают? Пожалуйста, можно мне сначала к Ляльке?

– Успокойтесь, – он деликатно высвободил свою руку. – Сначала мы с вами поговорим, а потом я провожу вас к дочери. Обещаю.

Не зная, чем занять себя на время ожидания, я бестолково топтался на месте, засунув руки в карманы брюк. Переодеться после свадьбы мы с Саней так и не успели – поехали в аэропорт сразу в чём были, наскоро собрав вещи. Я-то ещё ничего, а вот Саня была в ультракоротком белом платье, которое сводило меня с ума, точнее – начисто лишало рассудка, но в коридорах больницы смотрелось несколько странно и неуместно. Я представил на миг, как Саня сейчас разговаривает с врачом у него в кабинете, а тот пялится на её ноги и пускает слюни… но тут же обругал себя озабоченным болваном.

Искоса поглядывая в мою сторону, родители Сани опустились в кресла, которые даже с виду были ужасно жёсткими и неудобными. Впрочем, других в отделении не наблюдалось, но сидеть мне всё равно не хотелось, слишком нервно и беспокойно было на душе.

Оглядевшись по сторонам, я заметил в дальнем конце холла кофейный автомат. А вот это было весьма кстати.

– Принести вам кофе? – поколебавшись, обратился я к Саниной матери.

– Нет, – отозвалась она и самолюбиво поджала губы.

Ну кто бы сомневался! Однако я не терял надежды всё же наладить контакт. Чёрт возьми, какими бы они ни были – а это родители моей Сани, нравятся они мне или нет. Значит, нужно постараться сделать так, чтобы они хотя бы волком на меня сейчас не глядели. Ради Сани я вообще был готов закрыть глаза на всё, даже на недоброжелательность её мамаши, временами граничащую с хамством.

– А вам? – спросил я у Саниного отца. – Николай… простите, не знаю вашего отчества.

Собственно, я и имени-то его не знал до сегодняшнего дня, просто отложилось в памяти, что доктор обратился к Сане как к Александре Николаевне.

– Борисович, – подсказал он после паузы.

– Николай Борисович, – подхватил я. – Хотите кофе? Латте, эспрессо, капучино?

– Ему нельзя! – быстро перебила Санина мать; голос у неё был неприятный, хриплый, как будто простуженный. – У Коли сердце больное, – пояснила она чуть менее резким тоном, словно внезапно смутившись своей откровенной агрессии, и добавила совсем уж тихо:

– Там вроде бы должен быть ещё чай с лимоном…

Поняв, что дело запахло если не миром, то хотя бы временным перемирием, я не преминул воспользоваться этой возможностью для того, чтобы расположить Санину мать к себе.

– Всё-таки давайте я и для вас что-нибудь возьму. Хотите тоже чай? Или, может быть, горячий шоколад?

– Чай… если не трудно, – помедлив, наконец откликнулась она. – И, пожалуйста, без сахара. Кстати, как вас зовут?

– Виктор, – представился я, решив приберечь “Вика” на будущее. – А вы…

– Наталья Петровна, – вздохнула она, и этот её вздох намекал на то, что она уже почти капитулировала – когда надо, я умею быть обаятельным.

– Хорошо, Наталья Петровна, сейчас принесу вам чай, – я был сама любезность; если бы понадобилось, я бы ей даже ручки целовал, честное слово.

Совместное распитие чая и кофе ещё больше растопило лёд. Во всяком случае, Санина мать больше не смотрела на меня, как на врага народа. Она грела руки о бумажный стаканчик и негромко рассказывала о случившемся.

– …Она вниз головой упала. У детей же это обычно самая тяжёлая часть тела… Слава богу, в снег угодила, но всё равно удар получился слишком сильным, серьёзная черепно-мозговая травма… После таких травм детям очень трудно восстановиться – могут возникнуть всякие психические нарушения, отставания в развитии, а Лялька… Лялька же у нас и так… в общем… – она замялась. – Да вы, наверное, и сами знаете…

– Знаю, – подтвердил я. – Но на самом деле, сейчас самое главное – чтобы она в принципе пришла в себя.

– Конечно, конечно… – закивала Наталья Петровна; голос её снова сорвался на хрип.

– Вы простужены? – вежливо спросил я, сомневаясь, что такой странный тембр у неё от природы.

– Нет, – она покачала головой и как-то беспомощно улыбнулась, отчего вмиг стала до оторопи похожа на Саню – у меня аж мурашки побежали от такого превращения. – Это я голос сорвала… когда Лялька упала… кричала сильно.

Санин отец беззвучно заплакал, отвернувшись от нас и явно стесняясь своих эмоций. Бедный мужик, мне искренне было его жаль. Он же теперь себе эту проклятую птичью кормушку до конца жизни не простит.

– Всё будет хорошо, – сказал я банальную и глупую, но единственно верную в тот момент фразу, обращаясь к ним обоим.

Именно это они и хотели от меня услышать.

Когда Саня вернулась к нам, стало известно, что она наотрез отказалась покидать больницу, хотя доктор убеждал её всё-таки отправиться домой и отдохнуть.

– Вам нужно выспаться хорошенько. Поймите, в вашем присутствии нет абсолютно никакого смысла, – уговаривал её он. – Девочка всё равно не видит и не слышит вас сейчас. За ней ведётся постоянное наблюдение, об этом вы можете не беспокоиться.

– Я останусь с Лялькой, – как заведённая твердила Саня.

– Вы не можете всё время находиться в реанимации, это запрещено, – покачал головой нейрохирург. – Если в состоянии вашей дочери что-то изменится, поверьте, мы сразу же дадим вам знать.

– А когда оно может измениться? – жадно спросила Саня.

Доктор виновато пожал плечами:

– Я же говорил вам, коматоз – явление довольно непредсказуемое и до сих пор не слишком хорошо изученное. Выход из него может произойти в любой момент. Возможно, через несколько минут. А может… может, и через годы. Но последнее случается крайне редко! – торопливо добавил он, заметив, как округлились от ужаса Санины глаза. – Обычно человек находится в коме до четырёх недель, а потом либо выходит из неё, либо…

И хотя фраза так и осталась незаконченной, всё стало понятно и без конкретных слов.

– Сейчас мы проводим компьютерную и магнитно-резонансную томографию, чтобы определить степень повреждения мозга и выявить вероятные гематомы. Возможно, придётся сделать операцию и устранить причины сдавливания участков мозга…

Саня устало прислонилась затылком к стене и в изнеможении закрыла глаза.

– Делайте что угодно, – выдохнула она, – лишь бы это помогло. Лишь бы моя девочка поправилась! Только не выгоняйте меня, пожалуйста. Я хочу быть здесь, рядом. Вы же сами говорите: выйти из комы она может в любой момент!

Я подошёл к ней и осторожно приобнял за плечи, пытаясь успокоить.

– Сань, тебе и в самом деле нужно отдохнуть сейчас. Нет необходимости оставаться в больнице. Давай я отвезу тебя домой хотя бы до утра. Ты поспишь, а потом…

Она упрямо замотала головой и резко дёрнулась, высвобождаясь из моих объятий.

– Нет, нет… сказала же – не поеду! Если надо, я буду ночевать на полу под дверью реанимации, но никуда отсюда не уйду!

А я видел, что она едва стоит на ногах от усталости и нервного перенапряжения, и готов был завыть от жалости к ней и собственного бессилия.

– Господи, – расстроился доктор, – ну зачем же на полу… Мы, конечно, найдём для вас какую-нибудь кушетку, я распоряжусь, но…

– Спасибо вам, – торопливо закивала Саня, словно боясь, что он передумает. – Большое спасибо!

Мне ничего не оставалось, кроме как сдаться – её сейчас просто невозможно было переспорить.

– Мама, – тем временем обратилась Саня к Наталье Петровне, – нужно привезти Ляльке её Пушистика. Ты же знаешь, как она его любит, никогда без него не засыпает. Если… когда она придёт в себя и обнаружит, что с ней нет её любимой игрушки, то ужасно расстроится.

– Твои родители и так сейчас измучены, – решительно вмешался я. – Давай лучше сделаем так: я сейчас отвезу их домой, сам заберу Пушистика… ну, и другие Лялькины вещи, какие скажешь – и сразу же вернусь сюда.

– Тебе тоже надо отдохнуть, – не глядя мне в глаза, отозвалась Саня. – Езжай домой, Вик. Мы как-нибудь… сами разберёмся.

А вот это показалось мне уже по-настоящему обидным. Езжай домой, ты здесь никто, чужой человек, не лезь в наши внутрисемейные дела! Фактически то же самое, что сказала мне поначалу её мать, только от Сани слышать это было намного больнее.

– Чёрта с два мне надо отдохнуть, – резко, почти грубо возразил я. – Сказал же: скоро вернусь. Жди!

…Пушистик меня добил. Просто выжал морально, а затем вывернул наизнанку. Этот дурацкий игрушечный заяц, казалось, всё понимал – на его глуповатой морде прочно застыло скорбно-трагическое выражение, словно он грустил по своей маленькой хозяйке. Наверное, вот так люди и сходят с ума, но… смотреть на эту замурзанную плюшевую физиономию было физически невыносимо. Чувствуя, как в горле ворочаются камни, я засунул Пушистика поглубже в пакет, но всю дорогу до больницы мне казалось, что оттуда доносятся шевеления и горестные вздохи. Этак реально и спятить было недолго…

Я не считал себе особо верующим человеком, хотя Ленка в своё время, помнится, совсем свихнулась на почве религии, пытаясь выцарапать Славку из костлявых лап смерти. Бесконечные походы в церковь, молитвы, иконы, свечи за здравие, святая вода… Мне всё это казалось полным бредом, но я молчал, чтобы не обидеть её. Понимал, что таким образом жена успокаивает себя – так ей легче было переживать страх и переносить боль. Я же сам верил в кого-то смутного, абстрактного, большого, всемогущего – того, кто наблюдает за нами каждое мгновение. Бог ли это был? Не знаю… Но сейчас, повинуясь какому-то внезапному порыву, я вдруг мысленно и неумело то ли взмолился, то ли потребовал: “Пожалуйста, если ты меня слышишь… Славку ты забрал, ладно, я как-то это пережил и не сдох, а вот она – не переживёт. Не отнимай у неё дочь, а? Зачем она тебе? Ну ты же не последняя сволочь! Ну будь ты, в конце концов, человеком!..”

В больницу меня не пустили – заявили, что это не положено, поскольку я не являюсь родственником никому из пациентов; к тому же, часы посещения давно прошли.

– Да поймите вы, – в отчаянии втолковывал я, – мне нужно всего лишь передать вещи! Там девочка… и её мать, моя будущая жена, – это вырвалось как-то само собой, но, впрочем, не произвело на охрану должного впечатления.

– Ну так будущая же, – резонно возразили мне и даже изволили схохмить:

– Вот когда поженитесь, тогда и приходите!

Шутники грёбаные, в бессилии подумал я, набирая Санин номер. Через пять минут она появилась на КПП и, по-прежнему избегая смотреть мне прямо в глаза, протянула руку за пакетом с вещами, коротко бросив:

– Спасибо…

– Подожди, Сань, – попросил я, – ну не уходи вот так сразу!

Она пожала плечами:

– Тебя всё равно не пропустят, я ничего не могу с этим поделать.

– Не пропустим, – добродушно подтвердил один из охранников, с удовольствием рассматривая Санины длинные ноги.

– Тогда выйди, пожалуйста, сама хотя бы на пять минут. Я хочу поговорить с тобой.

Она зябко повела плечами и уточнила ровным голосом:

– А подождать этот разговор никак не может?

Я молча покачал головой.

– Вам тут ночной клуб, что ли, – проворчал охранник, когда Саня направилась к двери. – Хочу – зайду, хочу – выйду!

– Я быстро, – пообещала она. – Извините…

Мы вышли на крыльцо. Я тут же стащил с себя куртку и накинул Сане на плечи. Она дёрнулась было, словно хотела поначалу отказаться, но… промолчала. Это немного меня приободрило.

– Сань, пожалуйста, не отталкивай меня сейчас, – сказал я тихо, коснувшись её руки. – Честное слово, это не выход. Поверь, я просто хочу быть рядом с тобой. Вот и всё.

Она подняла голову и наконец встретилась со мной взглядом. Её ресницы подрагивали. Губы тоже.

– Вик, ты очень хороший, – выговорила она еле слышно. – Правда. И я тебе за всё ужасно благодарна. Но… ты пойми, я не могу быть с тобой. Это была ошибка.

Именно этих слов я ждал, боялся – и поэтому предсказуемо психанул, услышав их.

– Да почему ошибка-то?! Почему не можешь?! Что изменилось между нами?

Губы её искривила горькая усмешка.

– Я позволила себе поверить в то, что имею право на то, чтобы меня любили… и чтобы я любила. Что могу быть счастливой и делать всё, что захочу. Да только это не моя жизнь, – она покачала головой, – а жизнь самозванки. Моя реальность – это моя дочь. Мама была права, когда говорила, что я должна думать только о Ляльке. А я увлеклась… заигралась… и в итоге это привело к трагедии. Всё из-за меня! – выдохнула она.

– Да что за хрень? Ты-то тут при чём?! – возмутился я.

– Если бы я не поехала в Питер на свадьбу, с Лялькой ничего бы не случилось! – упрямо возразила Саня.

– Мы не можем предугадать, что случилось бы, а что нет, – резко сказал я. – То, что произошло с Лялькой – несчастный случай, стечение обстоятельств. Это могло случиться и в твоём присутствии.

– Нет! – невольно отшатнувшись от меня, выкрикнула Саня. – Если бы я была в Москве, рядом с ней… я никогда бы этого не допустила! Вик, прости, – она сжала виски пальцами и зажмурилась, словно от сильной головной боли, – я просто не создана для отношений. Как бы пафосно или убого на твой слух это ни звучало, а смысл моей жизни – это забота о дочери. И точка!

– А если я хочу разделять все эти заботы вместе с тобой? – спросил я. – Ну помнишь, как там… в болезни и здравии, в горе и в радости…

– Это просто громкие, но пустые слова, – она отвернулась. – В жизни всё далеко не так просто и не так красиво. Господи, ну зачем тебе такая, как я? Я никогда не смогу дать тебе того, что ты по-настоящему заслуживаешь. Ты… потрясающий, я таких никогда не встречала, – она покачала головой. – Вик, ты достоин лучшего.

– А может, мне самому решать, чего я достоин, а чего нет? – хмуро возразил я, отчаянно злясь на Саню, точнее не на неё – а на эти тупые установки, которые накрепко застряли у неё в голове.

– С тобой рядом должна быть женщина, которая сможет дать тебе всё то, чего не могу дать я, – раздельно, как несмышлёнышу, втолковывала мне Саня. – То есть любовь. Счастье. Настоящую семью. Детей. Я же не собираюсь рожать больше никогда, я вообще не принадлежу себе! Лялька всегда будет для меня на первом месте. А если… – её голос сорвался. – Если с ней что-нибудь случится, я просто не смогу жить. Понимаешь?

– Девочка моя, – я не выдержал и притянул её к себе.

Она не отстранилась, уткнувшись лицом мне в грудь, а затем её плечи затряслись – она тихонько заплакала. Слава богу, заплакала! Наконец-то дала волю эмоциям! Всё лучше, чем её мертвенная окаменелость…

Я обнял её ещё крепче, позволяя выплакаться. Саня содрогалась в рыданиях всё сильнее и сильнее, пока в конце концов не завыла в голос. Я молча баюкал её у себя в объятиях, бормоча какую-то успокоительную чушь, не мешая выплакаться и выплеснуть своё горе.

Не знаю, сколько мы вот так простояли – и как долго простояли бы ещё, если бы наше уединение не нарушили. По ступеням больничного крыльца торопливо взлетел Санин бывший муж.

Нельзя было сказать, что я рад его видеть. Что касается Сани, то она и вовсе встретила его появление в штыки.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, шмыгая покрасневшим от слёз носом. – Точнее… зачем ты здесь?

– Вообще-то у меня дочь в больнице, – отозвался её бывший даже с некоторым вызовом в голосе. – Мне вот интересно, когда ты собиралась мне об этом сообщить – и собиралась ли в принципе? Или я узнал бы обо всём, когда стало бы слишком поздно?

“Слишком поздно”! Господи, какой непроходимый идиот… Мне захотелось взять Ивана за шкирку, как нашкодившего кота, и хорошенько встряхнуть.

Санины глаза расширились от суеверного ужаса.

– Заткнись, – прошипела она, вмиг перевоплотившись в разъярённую тигрицу, защищающую своего детёныша. – Не смей даже заикаться о таких вещах, понял?

– А что я такого сказал? – искренне удивился он.

– Так откуда ты узнал? – Саня недобро прищурилась.

– Мама твоя позвонила с час назад… – он пожал плечами.

– Господи, заче-е-ем, – простонала Саня в бессилии.

– Слушай, ну что значит “зачем”? – вдруг разозлился он. – По-твоему, я и права не имею знать? Тем более, состояние тяжёлое, насколько я понял…

– Ну да, – со злой иронией подтвердила она, – чем тяжелее – тем лучше, верно? Как ты там говорил? Особенный ребёнок – находка для звезды? А уж если ребёнок на грани жизни и смерти – то это просто золотая жила для пиар-кампании! Сколько слёзок можно выжать из сердобольных фанатов!

– Саня, спокойнее, – предостерегающе сказал я, коснувшись её руки.

– Что ты несёшь, – оторопел Иван, ошеломлённо глядя на бывшую жену.

– А что, разве я не права? – запальчиво выкрикнула Саня. – Тебе всегда было плевать, на всех и на всё плевать! На меня и на собственную дочь, на чувства других людей… лишь бы у тебя было всё хорошо, лишь бы тебя любили и обожали!

– Ты уже достала делать из меня чудовище! – психанул он. – Да, я был тебе не идеальным мужем и, должно быть, хреновым отцом для Ляльки…

– Должно быть? – зло передразнила его она.

– Но это не значит, что мне всё равно! – возразил тот. – Веришь ты мне или нет, а только я и в самом деле волнуюсь за Ляльку! И правда хочу её увидеть. Меня же пустят в реанимацию?

– Волнуешься? – повторила Саня. – В самом деле? А ты уже успел позвонить в СМИ и сыграть роль безутешного отца, убитого горем? Адрес больницы им сообщил? А фанаток в известность поставил?

Даже несмотря на моё предвзятое отношение к этому Ивану-дураку, я подумал, что это, пожалуй, уже слишком. Вздохнув, я снова попытался угомонить разбушевавшуюся Саню – вот только грандиозного скандала между бывшими супругами на пороге больницы нам сейчас и недоставало.

– А я, между прочим, концерт сорвал, – негромко и устало сообщил Иван. – Как только узнал – сразу поехал в больницу, даже не предупредил никого… Ямпольский меня убьёт. Что врачи-то говорят? Какие прогнозы?

Чёрт его знает – то ли он был отличным актёром, то ли и правда переживал… но в голосе его звучало вполне искреннее беспокойство.

Ответить Саня не успела – распахнулась больничная дверь, и нашему взору предстала взволнованная дежурная медсестра.

– Ну где же вы, Александра Николаевна, – упрекнула она, – вас там все ищут – с ног сбились…

У меня перехватило дыхание. Саня же так крепко вцепилась в мою руку, что стало больно.

– Что случилось? – выдохнула она вмиг севшим голосом.

– Алёна ваша в себя пришла!..

***

Лялька оказалась настоящим бойцом и уверенно восстанавливалась после травмы. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от девчонки, которая однажды уже отчаянно выцарапала себе право на жизнь, выжив там, где не выживали сотни, тысячи других детей?..

Уже через пару недель её выписали. Разумеется, предстояло ещё пройти курс реабилитации и некоторое время понаблюдаться у специалистов, однако в целом врачи были настроены весьма оптимистично.

А вот Саня… моя бедная Саня словно немного сошла с ума. Она теперь не отпускала Ляльку от себя ни на шаг, она буквально дышать над ней боялась, ни на секунду не оставляя дочь без присмотра. Психологически всё это было вполне понятно и объяснимо, но… честное слово, я уже начинал беспокоиться за неё, потому что эта гиперопека переходила все допустимые границы.

Она наотрез отказывалась отпускать дочь к бабушке с дедушкой – отныне все встречи проходили только в Санином присутствии. Я видел, что Наталья Петровна обижается и даже плачет тайком, но Саня была непреклонна. В школу Лялька тоже больше не ходила – педагог приезжал на дом трижды в неделю.

С большим трудом я убедил её переехать ко мне вместе с дочерью – и подозреваю, что она согласилась лишь потому, что я жил на первом этаже, так что можно было не бояться нового падения из окна.

Теперь мы жили вместе, но ближе не стали – Саня была зациклена и сосредоточена исключительно на дочери. А ещё она начала курить намного больше, чем раньше. Мне никогда не нравилась эта её привычка, но прежде Саня дымила редко и лишь в особенных случаях – например, когда волновалась. Теперь же принялась курить практически постоянно, и не могу сказать, что был от этого в восторге.

Я неоднократно пытался убедить её, что она слишком много на себя взяла – а ей просто надо отдохнуть, расслабиться и некоторое время пожить своей жизнью.

– Сейчас вы с Лялькой живёте одну жизнь на двоих – не твою, – сказал я ей как-то за завтраком. – Ты похожа на тень самой себя. Знаешь, Сань, если ты решишь пойти и ограбить банк, никто из свидетелей не сможет тебя описать, потому что тебя нет. То есть ты есть, конечно, – поправился я, – но живёшь так, как будто не существуешь.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась она.

– Заметь, ты к своим бутербродам и чашке кофе на столе даже не притронулась. А Ляльку уже и покормила, и умыла после еды… Ты забыла о себе, Сань. У каждого человека есть определённый набор потребностей. Ты же добровольно лишила себя даже самых базовых.

– Мне ничего не надо, – уставившись на скатерть, бесцветно и равнодушно отозвалась Саня. – Я ничего не хочу.

– Но это ненормально! – взорвался я. – Ты должна многого хотеть! Прогулок, шопинга, общения с подругами, походов в кино, путешествий, секса, в конце концов! И я, чёрт возьми, готов это всё тебе обеспечить и предоставить, да только ты постоянно отказываешься! Ну хочешь, запишем тебя к хорошему психологу, который поможет разобраться с тем, что тебя гложет?

Саня закрыла лицо ладонями и тихо заплакала.

– Ты меня больше не любишь, да? – всхлипывая, спросила она. – Ты устал от моих закидонов?

– Ну что ты глупости говоришь, – я обнял её и принялся поглаживать по спине. – Я очень-очень сильно тебя люблю, Сань. Но мне категорически не нравится то, что с тобой происходит. Я правда хочу, чтобы тебе полегчало.

– Хорошо, – шмыгнув носом, согласилась она. – Давай попробуем психолога… если ты считаешь, что это необходимо.

Потребовался не один месяц, прежде чем Саня начала снова оживать и расцветать. Я безумно боялся спугнуть её, поэтому ни во что не вмешивался и просто терпеливо ждал. Огромным достижением было даже то, что Саня иногда стала покупать себе мороженое. Себе, а не Ляльке! День за днём, шаг за шагом… она училась любить себя и получать удовольствие от жизни.

Постепенно она стала “отклеиваться” от дочери. Теперь уже не паниковала, ненадолго оставив её под присмотром других людей. Согласилась на то, чтобы Лялька вернулась в школу. Разрешала Чебе с ней видеться и даже снова стала привозить её к родителям с ночёвкой.

Но настоящий перелом наступил летом, в июле. В то памятное утро Саня открыла глаза и, мечтательно глядя в потолок, вдруг произнесла:

– Вик, я хочу ненадолго съездить в Питер. Одна.

Я чуть не заорал от радости, но сдержался. Да неужели?! Наконец-то она действительно захотела устроить себе праздник! Мне было прекрасно известно, что в Питере Саня всегда бывает счастлива.

– Разумеется, поезжай, – сказал я, улыбнувшись. – Ты это заслужила.

…Она вернулась ранним утром через три дня. Бросила рюкзак у порога и сказала мне, ещё не проснувшемуся окончательно:

– Будем делать детей. Здесь и сейчас.