ГЛАВА 11

Этот вечер я провела рядом с сыном. После ужина, мы с Таей и Гришей сразу удалились в комнату, и я не вышла оттуда до тех самых пор, пока Гриша не уснул. При ребенке мы с Таей опасались обсуждать что-либо, но, по крайней мере, рядом друг с другом нам было спокойнее. Гриша порывался пойти к Ивану, попросить того поиграть с ним в футбол, но я мягко этот порыв пресекла. Соболевский днем намекнул мне на то, на что я и сама успела обратить внимание. Мой сын тянулся к Филатову, ему было рядом с ним интересно, он к нему прислушивался и даже начал повторять за Иваном какие-то слова или жесты. А ведь прошло всего несколько дней с их знакомства. Выходило так, что все, твердившие мне о том, что мальчику не хватает мужского внимания, были правы. Раньше, когда Гриша был помладше, мужской авторитет не слишком требовался. Гриша, как любой ребенок, хотел, чтобы его любили и жалели, а для этого ему нужны были мама и бабушка. А вот сейчас он подрос, скоро начнется подростковый период, и он потянулся к мужчине. К первому, которого встретил, и который проявил к нему внимание. Горько.

Горько не от того, что мой сын так поступил, что ему приглянулся негодяй Филатов, а то, что единственное, чего я не смогла дать своему ребенку, так это нормальную семью, с папой и мамой. Которые всегда рядом с ним, а не бывают рядом наездами.

Дождавшись, пока сын уснет, я попросила Таю тоже ложиться спать, перестать волноваться из-за того, что мы изменить не в силах. Во всяком случае, пока. Я её обняла, в попытке успокоить, и из комнаты вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Постояла в коридоре, прислушиваясь. В доме было тихо, что, если честно, меня немного удивило. Было ещё не так поздно, я была уверена, что мужчины засели в гостиной или в кабинете Соболевского, и обсуждают свои коварные, противозаконные замыслы. Я даже хотела тихо спуститься по лестнице, возможно, удастся что-то подслушать. Но затем передумала. Не чувствовала в себе сил, ни физических, ни эмоциональных для очередного подвига, или попросту какого-то действия. Поэтому шагнула к двери своей комнаты, открыла ту, и в первый момент остановилась в дверях, несколько растерявшись. На моей кровати спал Филатов. Самым натуральным образом спал, раздетый до трусов, лежащий на животе и обнимающий подушку. Было желание заорать сразу, но я вспомнила о том, что сын спит совсем рядом, за соседней дверью. Поэтому вошла в комнату, прикрыла за собой дверь, и только после этого, грозным шепотом поинтересовалась:

- Какого черта ты тут делаешь? Это моя комната.

Иван пошевелился, открыл глаза, затем вздохнул. На меня покосился. И вроде как укорил:

- Ты долго. Я уснул.

- А ты не хочешь пойти поспать где-нибудь в другом месте? Уверена, тебе там будет спокойнее.

Филатов усмехнулся. Перевернулся на спину, на меня посмотрел и улыбнулся. И ответил мне в тон:

- Не хочу. Думаю, здесь мне будет не спокойнее, но зато куда приятнее.

- Даже не надейся.

- Сима, перестань злиться. – Он сунул себе под голову подушку. – Гришка уснул?

Я стояла перед кроватью, смотрела на него и, признаться, не знала, что делать. Поэтому решила спросить:

- Вань, ты чего хочешь?

Он глаза на меня вытаращил.

- В каком смысле?

- В самом прямом. Ты, насколько понимаю, миссию свою выполнил. Меня отыскал, сюда привез, Соболевскому меня сдал. Но ты не уезжаешь. Думаю, я догадываюсь почему. Потому что ты решил поучаствовать в погоне за мифическими припрятанными драгоценностями. Что ж, - развела я руками, - ты мальчик взрослый, имеешь право чудить, как хочешь. Но у меня вопрос: чего ты хочешь от меня? – Филатов молчал, только меня продолжал разглядывать. А я в раздражении выдохнула. – Считаешь, что я, как последняя влюбленная дура, примусь выбалтывать тебе какие-то секреты?

Он улыбнулся.

- Ты не дура.

- Приму за комплимент, - мрачно проговорила я.

- Сима, ты не дура, - повторил он, садясь на кровати, и не спуская с меня глаз. – И ты мне нравишься. Я хочу тебе помочь.

- Уже помог, спасибо большое. Как бы я жила без твоей помощи.

- Солнышко, ты просто злишься на меня. Из-за того, что не сумела мне противостоять. Но разве я сделал что-то не так? В сложившихся обстоятельствах. Не пришел бы я, появился бы кто-то другой. И ещё неизвестно где бы ты сейчас была.

- И ты всерьёз считаешь, что здесь я в большей безопасности?

- Конечно, - решительно кивнул он. – Я же здесь. Я всё контролирую.

- Я тебя об этом не просила.

- Считай, что я на добровольных началах.

У меня вырвался недовольный, раздражённый вздох. Я села на край постели, повернулась к Филатову спиной. А ему сказала:

- Я тебе не верю. Ни одному твоему слову я не верю.

Он помолчал, затем хмыкнул.

- Почему?

- Потому что ты повода мне не дал.

Я едва заметно дернулась, когда почувствовала легкое прикосновение его пальцев к своей шее. Первой реакцией было вскочить, или отодвинуться, но я решительно удержала себя на месте. Глаза закрыла, чувствуя, как его пальцы рисуют узоры на моей коже.

- А если я пообещаю, что исправлю всё?

У меня едва не вырвался горький, истерический смешок. Что, интересно, он собрался исправлять? И как? Я голову могла дать на отсечение, что Иван не поступится ни одной своей задумкой, планом, сулящим ему надуманную выгоду, ради меня. Я лишь средство для получения желаемого. И я, и мой сын. Но он прав: у меня нет козырей, чтобы бороться с ним, чтобы что-то противопоставить их с Соболевским замыслам. К тому же, есть ещё третьи лица, тоже жадные до наживы за мой счет. И что у них на уме, и что это за люди, мне и вовсе неизвестно. Так что, скорее всего, на данный момент, мне с семьей безопаснее находиться здесь.

Филатов придвинулся ко мне, обнял сзади и поцеловал. Сначала в щеку, потом его губы коснулись моей шеи. Я по-прежнему сидела с закрытыми глазами, не сопротивлялась, всеми силами стараясь не обращать внимания на встрепенувшееся в волнении сердце. Черт с ним, с сердцем, оно глупое, многого не понимает. Самое главное, не терять рассудительности и осторожности.

- Я всё исправлю, - проговорил Иван, касаясь губами моей шеи. – Я тебе обещаю, всё будет хорошо. И с тобой, и с Гришей.

Он заставил меня повернуть голову, его рот накрыл мои губы в настойчивом поцелуе, и на поцелуй я ответила. Но следом решительно отстранилась. Филатов глаза открыл, глянул непонимающе.

- Что опять?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

- Во-первых, я устала. Во-вторых, у меня нет настроения. И, в-третьих, я ещё не уверена, что ты заслуживаешь моего к тебе хорошего отношения.

- А, теперь это так называется? – Иван усмехнулся. – Секс – это «хорошее отношение»?

- Вот именно, - кивнула я, поднимаясь и направляясь к двери ванной комнаты. – Моё к тебе хорошее отношение. Но хотелось бы, чтобы оно было взаимным.

Филатов надул щёки, с шумом выпустил воздух, после чего повалился на кровать.

- По-моему, я к тебе отношусь куда лучше, чем ты ко мне, - заметил он. – А ты меня, Серафима, дуришь!

Отвечать я не стала, послала ему обворожительную улыбку и закрыла за собой дверь ванной комнаты. Заперла ее на всякий случай. Не знаю, для чего это сделала, не думала, что Филатов станет рваться, скорее это был психологический момент. Показать ему, насколько серьёзно я настроена. Повернула ключ в замке, пустила воду в ванну, а сама подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. От улыбки не осталось и следа. Я смотрела на себя, и кроме досады и беспокойства ничего в своих глазах не видела. У меня было стойкое ощущение, что тот круг, по которому я так упрямо бежала последние десять лет, вдруг сломался и превратился в полосу препятствий. И что-то мне подсказывало, что бежать мне осталось не так долго, а что меня ждет впереди, я не представляю.

Меня не отпускало ощущение дежавю. Признаться, именно это меня и пугало, и отталкивало, и не давало хоть на йоту довериться Филатову больше, чем я уже это сделала. По своей глупости. При нашем с ним знакомстве, при начале общения, мне так хотелось ему верить, мне так нравилось то, что он другой, непохожий на всех моих знакомых мужчин. Но всё это оказалось игрой. И я, в итоге, оказалась едва ли не у разбитого корыта со всеми своими надеждами и предположениями. Собрала в это самое корыто осколки всех своих тайных помыслов на его счет, и теперь вот сижу, лицезрею и не понимаю, как я снова могла так вляпаться. Один его поступок, одна фраза, один взгляд – и я увидела перед собой того, кто он есть на самом деле. Столь знакомый мне образ. Безрассудный фанатик своих авантюрных намерений. Мой первый муж был таким же. И мне было страшно, безумно страшно от того, что я едва не наступила на те же грабли снова. Не влюбилась в Филатова. Я была близка, очень близка. И мне оставалось лишь голову пеплом посыпать, и в отчаянии гадать, почему меня тянет именно к таким мужчинам. Почему я не могу влюбиться в правильного, семейного, практичного человека? Вот, например, в такого, как Серега? Почему я в мужа своего не влюбилась? Жила бы спокойно, ребенка бы воспитывала, а то бы и не одного. И горя бы не знала…

Что со мной не так?

Я легла в теплую ванну, вытянула ноги и прикрыла глаза. Медленно выдохнула. Я редко вспоминала прошлое, но отлично всё помнила. Моё детство, до определённого возраста, было спокойным и счастливым. До того самого дня, когда с мамой случилось несчастье. Странно, что я не слишком отчетливо помню себя в восемь лет, зато помню тот день. Помню, как мама отвела меня в школу, помню, что упала на перемене и больно ударилась коленкой, а ещё помню странный вечер с родственниками в нашей квартире, которые о чем-то без конца переговаривались и печально вздыхали. А я не понимала, что происходит, куда делась мама, почему она не торопится с работы домой. То и дело подходила к отцу, трясла того за руку и спрашивала:

- Папа, где мама?

А на меня после очередного вопроса смотрело множество сочувствующих глаз, и никто мне ничего не отвечал, включая папу. О том, что мамы больше нет, мне стало известно только через два дня, когда я оказалась на похоронах. Тогда-то я всё и поняла. Сама. Потому что никто мне так ничего и не объяснил. Наверное, решили, что я сама, в конце концов, догадалась, раз с вопросами отстала. А я не догадалась, я просто ждала маму. А потом случился тот ужасный день, и я не плакала. Я спряталась под столом, сидела там и ждала, когда все, наконец, уйдут и станет тихо.

Этот момент, на самом деле, настал. Я вылезла из-под стола, подошла к сидящему на диване отцу. Кажется, он даже не хватился меня, хотя я просидела под столом несколько часов. Меня, вообще, никто не искал. Ни он, ни родственники. Я села на диван рядом с ним, прижалась к его плечу. А отец вздохнул. Тяжело так, скорбно, и очень отчаянно. А потом сказал:

- Ничего, Сима, всё как-нибудь устроится.

Надо сказать, что отец был прав. Всё, на самом деле, устроилось. И даже весьма неплохо, по крайней мере, для него. Спустя год он уже собрался жениться, выглядел повеселевшим, помолодевшим, явный признак влюбленности. Его новая пассия переехала жить в нашу квартиру вместе со своим сыном-подростком и младшей дочерью. Все вокруг чему-то радовались, молодых подбадривали, хвалили, а я опять сидела под столом и недоумевала, как отец может так поступать. И со мной, и с памятью мамы. Вот только мне едва исполнилось десять лет, и моё мнение никого не интересовало. Мне некому было высказаться, некому пожаловаться, даже уйти мне, по сути, было некуда, если только в школу. У мамы родственников близких не осталось, а бабушка и дедушка по папиной линии особой тяги к общению со мной не питали. Так что, дома я больше времени проводила под столом, чем у других на глазах. Костик, мой сводный с определенного времени брат, вечно надо мной посмеивался из-за этого. И даже в те моменты, когда я из-под обеденного стола выбиралась, принимался запихивать меня обратно. Я возмущалась, плакала, мутузила его маленькими кулачками, а взрослые смеялись над нашими с ним милыми играми. Костика я ненавидела. С возрастом, правда, ненависть прошла, но неприятие осталось. Семьей мы так и не стали – ни с Костиком, ни с его мамой, Ларисой, ни с её младшей дочкой Леночкой. Не заладилось у нас. К тринадцати годам я поняла, что чем меньше я появляюсь дома и попадаюсь мачехе на глаза, тем меньше ко мне придираются. Про уроки меня не спрашивали, про необходимость образования не разговаривали. Разговоры вели сплошь о том, как важно быть серьезной и не подпускать к себе мальчиков на пушечный выстрел. После каждой отповеди Ларисы на счет моего полового воспитания, Костик ходил за мной и посмеивался:

- Умрешь ты, Симка, либо старой девой, либо испорченной малолеткой от маминой руки. Выбирай.

Обычно я показывала названному братцу средний палец и запиралась от него в ванной. А этот мелкий гнус выключал мне свет, и я сидела в темноте. Но это было лучше, чем видеть его.

Думаю, не нужно объяснять, что я мечтала поскорее сбежать из дома. В четырнадцать, пятнадцать, да и в шестнадцать лет я только и делала, что задавалась вопросом – как это сделать? Куда мне пойти, к кому, на что жить. Если честно, я не мастак заводить друзей, особенно подруг. Редко с кем-то нахожу общий язык, только повзрослев достаточно поняла, что самой нужно быть более открытой, тогда люди начнут тянуться к тебе, а в юности было очень трудно. Училась я не очень хорошо, просто потому, что никому не было дела до моих успехов. Могла сбежать с уроков и просто гулять по городу одна, а тяга к одиночеству никогда и никому не добавляла популярности среди сверстников, согласитесь. Родственников, заинтересованных в моей судьбе, тоже не наблюдалось. Поэтому вариантов для бегства у меня никаких не было. Пока ко времени окончания школы я не поняла, что нравлюсь противоположному полу. Клянусь, что до этого самого возраста я совершенно не задумывалась об отношениях. Лариса с ранних лет вбивала мне в голову мысль, что на меня могут обратить внимание лишь типы, способные воспользоваться моей невинностью. Она говорила, что я некрасивая, неуклюжая, далеко не умница-разумница. Всё, что я делаю разбиралось на мельчайшие движения и детали, критиковалось все, что только можно, меня никогда не хвалили, и я привыкла чувствовать себя той самой некрасивой и неуклюжей девочкой, которая априори не может кому-то понравиться. Тем более, мальчику. Я бегала от каждого, кому приходило в голову хотя бы посмотреть в мою сторону, не то чтобы всерьёз обратить на меня внимание или со мной заговорить. А в выпускном классе в меня влюбился молодой преподаватель. Он был совсем молоденький, только что закончивший институт, преподавал у нас в школе физику. И я не видела в нём ничего для себя примечательного, хотя, как вспоминается мне сейчас, мальчик был симпатичный. Очень вежливый, очень обстоятельный и обходительный. И, конечно же, он ко мне не приближался и ничего между нами так и не случилось. Но не заметить его долгие взгляды и ошарашенный вид, было невозможно. Мои одноклассники смеялись, дразнили почему-то меня, а я искренне не понимала, что этому влюблённому идиоту от меня надо. Зато в школьном аттестате по физике за последний год обучения у меня стоит пятерка, совершенно незаслуженная оценка. И урок в итоге я вынесла совсем другой, и на себя посмотрела по-другому. Помню, как подошла к зеркалу и впервые взглянула на себя с интересом. Разглядывала себя, рассматривала, и вдруг пришла к выводу, что не такая уж я и страшненькая. Да и неуклюжесть моя подростковая меня к тому моменту оставила, я перестала всё ронять и спотыкаться на ровном месте. В меня, оказывается, вполне можно влюбиться. По крайней мере, в мой светлый образ, потому что по поводу характера я никак иллюзий не питала. Дурной и вредный, в этом мачеха была абсолютно права, наверное, за характер меня всегда недолюбливала.

- Ты как взрывная карамель, - сказал мне как-то первый муж. – Кладешь в рот – сладкая, а потом взрыв – и то ли ты кислая, то ли дерзкая, то ли горькая.

- То есть, я психопат? – мрачно поинтересовалась я. – Мило.

Лёшка тогда долго смеялся, обнимал меня и непонятно чему радовался. И тогда впервые признался мне в любви. Просто запросто сказал:

- Я тебя люблю.

И эти слова всё решили. И для него, и для меня.

Встреча с первым мужем свалилась на мою голову, как снег на голову. В прямом смысле. Я шла по улице, шла и ничего вокруг не замечала. Февраль, метель, отец отправил меня к бабушке и деду с визитом благотворительности. В том смысле, что они должны были выдать мне кучу поручений, и я их все должна была скоренько выполнить, чтобы заслужить благосклонный кивок. Чтобы меня назвали примерной дочерью и внучкой. Я никогда не спорила, помогала, и даже благодарности не ждала. Это было проще, чем потом выслушивать долгие и нудные речи родителей о том, что я всеми силами стараюсь отдалиться от семьи. Наверное, закончу свою жизнь в одиночестве в лесу. И вот я шла по очередному поручению, на улице засвистывала метель, я не смотрела по сторонам, и вдруг со стороны дороги меня дополнительно окатило лавиной колючего, грязного снега. Водитель не справился с управлением, автомобиль занесло, и он прочертил боком машины по свеженькому сугробу. А я как раз мимо шла. Шла, и застыла от неожиданности, непонимания и мгновенного ужаса. Между мной и автомобилем оставалось каких-то полметра расстояния, я не удержалась на ногах, плюхнулась в снег, а Лешка выскочил из машины, испугавшись, что всё-таки меня сбил. Так мы и познакомились. Он вроде бы вредитель, но в то же время герой. Высокий, сильный, целеустремленный. Подхватил меня буквально на руки, из сугроба достал, отряхнул, заглянул в мои глаза, и мы оба в этот момент поняли, что что-то случилось. С нами обоими.

Как поется в песне: любовь нечаянно нагрянет. Со мной именно так в первый раз и случилось. Мне едва исполнилось восемнадцать, Леша на десять лет старше. А мне казалось, что он старше меня на несколько десятилетий. Он столько всего знал, столько всего умел, а о еще большем молчал. Чего-чего, а секретов у Леши были полные закрома. Конечно же, никто не торопился мне их открывать.

Ухаживал он за мной красиво, очень настойчиво, но недолго. Поначалу его смутил мой возраст, некоторое время мы держали дистанцию, общались чисто по-дружески. Но, согласитесь, весьма странно дружить практически тридцатилетнему мужчине с юной девочкой. Темы для разговоров у нас всегда находились, Леша встречал меня вечерами, мы гуляли по паркам, по скверам, по набережной. Проводили вечера в милых кафе, и я с каждым днем влюблялась все больше и больше, понимая, что сама ни за что не признаюсь ему в своих чувствах. Мне казалось, что он общается со мной больше от скуки. Разговоры ведет долгие и пространные, но даже за руку меня никогда не возьмет, а ведь я к тому моменту и целовалась-то всего пару раз. И то настоящими поцелуями это назвать было нельзя. А тут взрослый мужчина, я смотрела на него и внутренне млела, задыхалась в его присутствии, горела и плавилась изнутри. Только вида старалась не подавать, боялась показаться глупой и навязчивой. Но, наверное, всё равно выдавала себя с головой, свои чувства и мысли, смущённые взгляды, печальные улыбки. Однажды мы как обычно сидели в кафе, Леша о чем-то мне рассказывал, а потом вдруг замолчал, смотрел на меня несколько долгих секунд, а затем вдруг спросил:

- Что мне с тобой делать?

Не знаю, что на меня нашло в тот момент, но я спокойно встретила его взгляд, пожала плечами и сказала:

- Жениться.

Я хотела, чтобы это прозвучало, как шутка, представляла, как мы вместе засмеемся над этим предложением, но ни один из нас не засмеялся. Леша смотрел и смотрел на меня, очень внимательно. Потом кивнул и сказал всего одно слово:

- Давай.

Это его легкое «давай» моментально перевернуло с ног на голову всю мою жизнь. В тот момент, когда он произнес это слово, в мою жизнь пришло одуряющее, незнакомое мне ощущение бесконечного счастья. Я, восемнадцатилетняя девчонка, каких тысячи вокруг, вдруг оказалась объектом любви человека, которому, как и мне, очень долго не на кого было растрачивать эту самую любовь. Я знала, что некоторые Лешины друзья и знакомые пытались его вразумить, я даже слышала эти разговоры за спиной и из-за прикрытых дверей:

- Лех, она же девчонка совсем, ей восемнадцать есть?

- Есть. И она не девчонка. Она моя жена.

Наверное, наши отношения строились именно на том, что у нас обоих не было других близких людей и родственников. Как говорится, встретились два одиночества, и всё остальное уже не имело значения. Мы заботились друг о друге, любили друг друга, это всё, что имело значение. Леша был сиротой, из всех родственников – двоюродная сестра матери, женщина одинокая, и к ней Алексей наведывался регулярно. И моё появление в жизни племянника Тая приняла спокойно, хотя всё-таки немного удивилась нашей разнице в возрасте. Будь я постарше хотя бы на пару лет, нам бы уже не ставили её в укор, а тут у всех непременно возникала мысль, что Леша берет себе в жены вчерашнюю школьницу. Что ж, по факту так и было, но доказывать серьёзность наших отношений мы быстро устали, и перестали оправдываться.

Мои родители, отец и мачеха, моего будущего мужа не приняли. Отношения у них с самого начала не заладились, не знаю почему, они, на моей памяти, даже поспорить друг с другом не успели. Лишь встретились, друг на друга взглянули, и взаимно невзлюбили. И если Лариса, в принципе, не была против того, что я от них, наконец, съеду, тем более под благовидным предлогом замужества, то отец был категорически против.

- Не выскакивают замуж с бухты-барахты, - выговаривал он мне. – А уж тем более, не женятся. Ты этого типа знать не знаешь.

- Папа, он не тип, - пыталась я донести до отца, не желая вступать в открытый конфликт. – И мы друг друга любим.

- Любит она его… Жила себе спокойно, и вдруг любовь приключилась!

Я пожимала плечами.

- Я слышала, что такое бывает.

- Я против, - категорично заявлял он. – Ноги моей на этой свадьбе не будет. А ты дура, раз считаешь, что взрослый мужик может в малолетку взять и влюбиться! И жениться на ней через пару месяцев. Потом приползешь ко мне, скажешь, что я прав был, а мне что делать?

- Не приползу, - пообещала я. – И замуж я выйду.

- Посмотрим, - как мне показалось, зловеще проговорил отец.

Замуж я всё-таки вышла. И папы на нашей свадьбе с Лешей не было. Вообще никого из моих родственников на нашем торжестве не было. На мне было белое платье, бриллиантовое колье, я чувствовала себя до одурения счастливой и красивой, рядом со мной был любимый человек, а никто из моих родственников меня даже не поздравил. Зато на нашей свадьбе присутствовала сотня гостей, непонятные незнакомые мне люди, но меня тогда этот факт нисколько не волновал. Нас поздравляли, нам дарили дорогие подарки, шампанское лилось рекой, столы ломились от дорогих блюд и закусок, а на свадебное путешествие мы с мужем собирались в первый раз поехать в Бразилию. Направление Леша лично выбрал. Только спустя год я узнала, что у него была там назначена встреча с перекупщиками из Колумбии. Соболевский гордился своими разрастающимися связями в мире, Алексей совмещал приятное с полезным, заключал выгодную сделку и отдыхал в медовом месяце, а у меня по возвращении появился изумруд Трапиче. Вы знаете, что это? Уникальный кристалл в виде темной шестиконечной звезды, окруженной изумрудной оболочкой. Лешка подарил мне его на день рождения, а я, наивная девочка, не восприняла подарок всерьез. Точнее, не поняла его реальной ценности и стоимости. Положила камень в шкатулку, пообещав мужу подумать о том, какое украшение хочу из него сделать. Если честно, я подумать не могла, что это может быть настоящим изумрудом с баснословной ценой.

Конечно же, я спрашивала Алексея, чем он зарабатывает на жизнь. Спрашивала до замужества, уточняла после. Он называл себя бизнесменом средней руки, говорил, что продает и перепродает всё, что может, и гордиться таким талантом, по сути, нельзя. Самое главное для него – обеспечить семью. Мы же теперь семья. И я, как его жена, ни в чем не должна нуждаться. Я и не нуждалась, настолько, что порой не знала, чего ещё пожелать. Леша в первый год нашей совместной жизни засыпал меня подарками, одаривал драгоценностями, нарядами, несколько раз я выезжала с ним за границу, якобы на отдых. Я и правда отдыхала, на пляже, у бассейнов шикарных отелей, в магазинах с кредитной картой, а мой муж тем временем где-то пропадал. Мог уехать на несколько дней, оставив меня под надзором отельной охраны и услужливых работников. А когда я начинала задавать вопросы, лишь говорил:

- Это моя работа, малыш. Главное, чтобы ты была счастлива.

Так мы прожили год. Я совершенно потеряла связь с реальным миром. Будто кружилась в бесконечном вальсе, спокойном и умиротворенном. В моем мире не было места проблемам, скандалам, каким-то хотя бы мелким неурядицам. С родственниками я не общалась. Предприняла пару попыток позвонить отцу вскоре после замужества, но мне ясно дали понять, что я выбрала свою дорогу, и мне следует идти по ней самой, никого не вмешивая в свои дела. У меня никаких неприятных дел не было, и такая позиция отца меня всерьёз удивляла, я не понимала, за что он так невзлюбил моего мужа и окончательно отказался от меня. Но места в его семье, моего маленького места под обеденным столом, для меня окончательно не стало. В итоге, Лариса попросила меня больше не звонить им.

- Сима, ты стала взрослой, живи, как знаешь, - сказала она мне, и я без лишних разговоров повесила трубку. И больше домой никогда не звонила. Есть во мне такая черта – если меня откидывают, как котенка, я это принимаю, и отхожу в сторону. Никогда больше не возвращаюсь, чтобы избежать повторения. Но вопрос остался.

- За что они так? – спросила я как-то у мужа, не в силах сдерживать дальнейшие эмоции внутри себя. Мне было не столько обидно, в конце концов, особо тепло в доме отца ко мне никогда не относились, но я не могла понять, как можно взять и выбросить из жизни собственную дочь. Я без конца анализировала свои поступки, и не находила ответа. Что я сделала не так? Замуж вышла без его одобрения? Одобрения, может, и не было, но и запрета тоже. Мне посоветовали поступать так, как сочту нужным. Именно так я и сделала.

Леша подошел, поцеловал меня в лоб.

- Не переживай. Но, возможно, это к лучшему.

- В каком смысле? – озадачилась я.

- Так всем спокойнее.

Мне было восемнадцать лет, и я не понимала. Как ни старалась, не понимала.

Правда мне открылась постепенно. Мне никто ничего не рассказывал, секретов не раскрывал, на тайные разговоры не приглашал. Только в какой-то момент я поняла, что всё наше общение вне дома происходит в узком кругу людей, с которыми Леша работает. Работает, разъезжает по стране, пропадает где-то, бывает, что по паре недель, а потом все вместе появляются, удовлетворенные, позитивно настроенные, переполненные очередными планами и ожиданиями. После каждого возвращения из непонятных мне командировок, Соболевский собирал всех у себя в доме за городом, в желании отпраздновать успешное завершение дела. Называлось это: закрыть сделку. И я довольно долго думала, что мой муж занимается бизнесом. А когда мне приходило в голову задать какой-то вопрос, на меня смотрели с умилением, мне улыбались и советовали не забивать свою красивую головку мужскими делами.

Однажды во время таких дружеских, вечерних посиделок ко мне подошла жена одного из соратников моего мужа, отвела меня в сторонку и тихо посоветовала:

- Перестань задавать вопросы.

Видимо, этим вечером я перестаралась с проявлением своего любопытства. Но я к тому моменту, на самом деле, была переполнена вопросами и непониманием, а Лешка будто избегал прямых ответов.

- Я же не просто так их задаю, - осторожно проговорила я, уже осознав, что предупреждает она меня не просто так. – Что-то происходит. И я лишь хочу быть в курсе…

- Тогда пусть тебе расскажет всё твой муж. А при всех задавать вопросы и строить предположения не стоит.

- А ты можешь мне рассказать?

Она тогда улыбнулась мне, снисходительно так, по руке меня погладила. Взглянула, как на неразумного ребенка. И спросила:

- Что тебя не устраивает в твоей жизни?

- Не устраивает? – удивленно переспросила я. – Всё устраивает.

- Тогда к чему твое любопытство? Муж тебя любит, на руках носит, денег в доме предостаточно. Деточка, перестань задавать вопросы. – Она ещё улыбнулась мне на прощание, якобы заботливым жестом отвела волосы с моей щеки, а затем развернулась и ушла. А я осталась, неспешным взглядом окинула людей, отдыхающих во дворе дома Соболевского. Играла музыка, слышался смех, женские и мужские голоса. Со стороны всё казалось таким невинным, таким правильным, а я впервые взглянула на всё под другим углом. Мужские разговоры за закрытыми дверями, отъезды, странные обрывистые фразы по телефону, оружие… У моего мужа было оружие, я знала об этом, но, когда я спрашивала, для чего Леше пистолет, да ещё дома, он каждый раз говорил, что для нашей общей безопасности.

После того вечера с вопросами я лезть перестала, даже к мужу. Всё также улыбалась его друзьям, присутствовала на каждом ужине, на который нас приглашали, ездила с мужем к его друзьям на дачи, однажды мы даже отдыхали вместе в санатории, и я была милой и улыбчивой. Вот только стала прислушиваться более внимательно, анализировать каждую брошенную невзначай фразу, и всерьёз переживать каждый раз, как Леша уезжал из дома в очередную «командировку». Мне уже стало понятно, что его командировки могут однажды закончиться плачевно, он может не вернуться домой. Я со страхом ждала звонка или скорбного известия, проводила дни в волнении, и выдыхала только тогда, когда Леша появлялся на пороге.

Он возвращался в город, а Соболевский тут же исчезал. Я заметила эту тенденцию. Однажды Лешка вернулся буквально накануне моего дня рождения, планировался праздник, за два месяца до этого мы забронировали ресторан на территории шикарной турбазы, на берегу озера. Но я ждала не дня рождения, а возвращения мужа. Настолько извелась в своем ожидании, что едва справилась с собой, чтобы не налететь на него с кулаками прямо на пороге нашей квартиры. А вот когда на следующий день Соболевский не появился к назначенному времени в ресторане, нервы мои сдали.

Гости веселились на открытой веранде, а я вышла вслед за мужем, догнала его у маленького причала, дождалась, пока он закончит телефонный разговор и отведет телефон от уха, и тогда спросила:

- Долго это будет продолжаться?

Лешка обернулся, увидел меня. Выдал растерянную улыбку, а я смотрел на телефон в его руке. Могла поклясться, что он разговаривал с Соболевским. И меня это безумно, безумно бесило в тот момент. Наверное, если бы я заподозрила своего мужа в измене и разговоре с любовницей, меня бы и то не так сильно вывело это из себя.

- Сима, ты о чем?

Я смотрела на него, затем откинула за спину длинные волосы. Коснулась подола своего сарафана небесно-голубого цвета. Я знала, что в этот вечер выгляжу замечательно. И ведь старалась я для него.

- У меня день рождения, - сказала я ему.

Лешка улыбнулся шире, сделал ко мне шаг.

- Я знаю. Тебе девятнадцать лет. Ты у меня самая замечательная девочка.

Я выслушала его без улыбки.

- Видимо, ты считаешь, что я слишком глупа, чтобы сказать мне правду.

- Я никогда не считал тебя глупой, - воспротивился он. Он это сказал, а смотрел на меня в этот момент, как на глупого ребенка. И это было нестерпимо. Потому что все знакомые брали с него пример, и воспринимали меня именно так, без всякой серьёзности.

- Мне всего девятнадцать, - согласилась я с ним. – И в твоих глазах, и в глазах твоих друзей – я сущий ребенок. Ведь так?

- Сима, ты чем-то расстроена?

Я подступила к нему на шаг, и понизив голос от серьёзности момента, проговорила:

- Мне надоело, что ты бесконечно мне врешь. Мне надоело, что мой муж уезжает куда-то на недели, а потом появляется и…

- И что? – переспросил он совсем другим тоном.

А я развела руками.

- И тогда исчезает Соболевский. Я не дура, Леша. Я не знаю, что именно происходит, но то, что ты выполняешь всю грязную работу для своего друга, - или кто он тебе? – а он потом зарабатывает на этом деньги.

Лешка протянул руку, коснулся моей щеки в умиротворяющем жесте, а я решительно отстранилась. Он вздохнул.

- Сима, ты, на самом деле, ничего не понимаешь.

- Тогда объясни, - потребовала я.

- Я не считаю, что тебе нужно это знать.

- Правда? То есть, я живу с тобой в роли комнатной собачки. Для твоего удовольствия, для твоего развлечения, чтобы кто-то радостно вилял хвостом при твоем появлении дома. Так?

- Не говори ерунды, - поморщился он в досаде.

Я выдохнула, отступила от него. Потом сказала:

- Не хочешь сказать правду, это твоё право, не говори. Но я хочу, чтобы всё это закончилось.

Лешка мрачно усмехнулся.

- Это моя работа, детка.

- Это не работа.

- Это всё, что я умею. Делать. Хорошо.

Я встретила его взгляд.

- Значит, будем учиться делать что-то еще. Средств у нас для этого достаточно.

Он головой покачал.

- Ты не понимаешь, Сима…

- Я всё прекрасно понимаю! – перебила я его. Подошла ближе, когда он от меня отвернулся. – Я понимаю, что люблю тебя. И хочу прожить с тобой целую жизнь. Долгую и нудную. Я понимаю, что не переживу, если с тобой что-то случится. Поэтому прошу тебя подумать и сделать выбор. В пользу нас двоих, а не… - Я махнула рукой в сторону веранды, на которой веселились гости. – А не тех людей.

Он молчал. Молчал, как мне показалось, долго. Потом обнял меня за плечи и притянул к себе, поцеловал в макушку, щекой к ней прижался.

- Ты же знаешь, что я все делаю для тебя.

Я упрямо замотала головой.

- Мне ничего этого не надо. Денег, шуб, драгоценностей. – Я голову закинула, заглянула мужу в лицо. – Давай просто уедем. Куда-нибудь.

Он улыбнулся, разглядывая меня.

- Если бы это было так просто. У меня есть обязательства, которые я не могу нарушить. Хотя бы, ради нашей с тобой безопасности и дальнейшей, как ты сказала, долгой и нудной жизни. – Он провел большим пальцем по моей щеке. – Когда-нибудь всё будет именно так, как ты говоришь. Мы уедем, и будем жить так, как захотим. И где захотим. Но не сейчас.

Я зажмурилась. Спросила:

- Когда?

- Как только я пойму, что это возможно. И со мной ничего не случится, - выдохнул он мне в губы, опережая мои следующие доводы. Даже подмигнул мне и ухмыльнулся. – Это же я. Я у тебя практически супергерой, со мной ничего не случится. Я всегда буду рядом.

- Поклянись мне, что мы уедем при первой же возможности. Поклянись, что ты всё бросишь, если появится шанс уйти.

Лешка помедлил, но затем кивнул.

- Клянусь. Клянусь, что мы уедем. Выбирай, где ты хочешь прожить со мной до самой старости.

Он снова шутил, а мне было совсем не смешно.

Дальнейшие подробности того, как мой муж с товарищами зарабатывают на жизнь, всплывали постепенно. Если честно, они уже не показались мне чрезвычайно важными или устрашающими. Какая, в принципе, разница, как вор у вора шапку украл, правда? После каждого возращения мужа я выслушивала клятвы о том, что скоро все закончится, скоро мы уедем, что он уже почти разобрался со всеми препятствиями и препонами в этом направлении, и нужно лишь еще немного потерпеть. Но «немного потерпеть» перетекало из месяца в месяц, снова сложилось в целый год нашей жизни, и я стала осознавать, что Леша не так уж торопится выполнять свои обещания, данные мне. Ограбления, планирование, подготовка, ощущение превосходства над ситуацией и намеченными жертвами, всё это заставляло его гореть, гнало кровь по венам с немыслимой скоростью. И вопреки всем словам, что он говорил мне, всем обещаниям, воплощать их в жизнь мой муж не торопился.

- Давай купим дом, – говорил он мне. – Подумай, малыш, где нам будет хорошо? Может, Куба? Или всё-таки Бразилия?

Поначалу я хваталась за эти разговоры, радовалась в душе, что вот, он задумался, можно начинать планировать, если не уехать, попрощавшись со всеми, то бросить все и сбежать. Но все планы так и оставались планами, Лешка каждый раз принимался вносить коррективы, предлагал ещё повыбирать, не торопиться с окончательным решением, и, в конце концов, я поняла, что наши с ним планы – это бесконечность. Неосуществимая и недостижимая. Лишь в компании Соболевского Лешкины планы осуществлялись с легкостью и максимальной решительностью, а в них мне места не было. Но я любила его и продолжала надеяться. Ждала, когда их «бизнес» сойдет на нет. Новости об ограблениях по всей стране гремели с экранов, дикторы новостных выпусков с упоением пересказывали подробности дерзких налетов, а у меня кровь стучала в висках, когда я смотрела на лицо мужа в этот момент. С каким превосходством он ухмыляется. Случилось самое страшное – Леша перестал чувствовать себя уязвимым. Он поверил в то, что неприкасаемый, поверил, что из любой ситуации сможет выйти без потерь. Он перестал бояться, а, стало быть, и осторожность его оставила.

- Вам нужно остановиться, - сказала я Соболевскому в какой-то момент. С мужем на эту тему было разговаривать бесполезно, и я решилась на разговор с его главным соучастником. – Не гневите удачу, Саш. Нужно остановиться и переждать. Нельзя забрать всё.

Соболевский тогда, наверное, впервые обратил ко мне внимательный взгляд. Посмотрел, подумал, хмыкнул негромко. И сказал мне самую глупую фразу на свете:

- Я всё контролирую.

Я смотрела на него в полном отчаянии, затем махнула рукой.

- Вы даже друг друга слушать перестали. О чем ты говоришь?

- А ты, судя по всему, стала доверенным лицом Бури?

- Я его жена, - напомнила я Соболевскому. – И всё, чего я хочу, чтобы вы оба остались живы и на свободе. Мне кажется, это не чрезмерно наглое желание. Как ты считаешь?

- Ты всего лишь молодая девочка, Сима, - сказал он мне с нотками снисходительности. – Ты даже до конца не понимаешь, что происходит.

- Может быть, - не стала спорить я. – Вот только я наблюдаю со стороны, и вижу, насколько все плохо.

Мужчины, почувствовавшие вкус денег, удачи, посчитавшие себя настолько умными, до неуловимости, начинают совершать ошибки. Комплекс героя ещё никому не помогал, ни в чем. Но как это донести до мужа, я не знала. Я лишь беспомощно наблюдала за тем, как портятся отношения, как люди, ещё недавно считавшие друг друга близкими друзьями, перестают доверять друг другу, начинают что-то скрывать и таиться, шептаться по углам. Конечно, про углы – это образно, но некогда дружная компания, в которой у каждого было своё место, свои обязанности, стала раскалываться на осколки, на тандемы, появились тайны и секреты, а ещё вечные подозрения. Леша перестал доверять не только недавним соратникам, но, кажется, и мне. Самый наш серьёзный скандал случился после того, как муж заподозрил меня в сговоре с Соболевским. Мы всего неделю назад вернулись из очередной поездки в Коста-Верде, где снова строили планы, были счастливы, как мне казалось, говорили с мужем по душам, впервые за несколько месяцев. А стоило нам вернуться в Петербург, Леша снова стал дерганным и подозрительным. И обвинил меня в том, что я слишком много и слишком часто общаюсь с Соболевским.

- Я смотрю, вы души друг в друге не чаете. Он все секреты тебе доверяет?

- Что за глупости ты говоришь? – возмутилась я тогда. – Ты меня что, в измене обвиняешь?

Леша смерил меня внимательным взглядом.

- А что можно делать с такой, как ты, встречаясь наедине?

Я поневоле напряглась, переваривая его обвинение. Переспросила:

- С такой, как я?

Лёшка уловил нешуточное напряжение в моем голосе, заставил себя выдохнуть. И куда спокойнее продолжил:

- Ты молодая, красивая… Что, по-твоему, мужчинам от тебя нужно?

- Понятия не имею, - все равно разозлилась я. – У меня, знаешь ли, муж есть. И что от меня нужно другим мужчинам, меня совершенно не интересует. А что касается Соболевского, то, если я и обсуждаю с ним что-то, то исключительно тебя. Потому что переживаю за тебя, идиот.

Муж отвернулся от меня с недовольным видом, опустил голову, помолчал. Потом примирительно проговорил:

- Со мной всё будет нормально.

- Не будет, - сказала я, и даже повторила, взмахнув рукой от переполнявших меня эмоций: - Не будет, Леша! Ты уже ведешь себя несдержанно, ты уже не контролируешь свои действия. Ты перестал адекватно оценивать происходящее. Поэтому не будет ничего нормального.

- Сима…

Я подошла к нему. Медленно, аккуратно, положила ладонь ему на спину.

- Леша, нужно всё это заканчивать. Я тебя прошу, я тебя умоляю… Давай соберемся и уедем.

Я услышала, как он хмыкнул.

- Ты думаешь, так всё просто? Захотел и ушел?

Я зажмурилась. Помолчала, собираясь с силами. А потом взяла и стукнула его кулаком между лопаток, со всей злости, Лешка охнул от боли и неожиданности. А я ему сказала, точнее, потребовала:

- Тогда исправь всё.

Конечно же, он пообещал, конечно же, поклялся, рассказывал мне, что все обязательно решит. Мы уедем, и он жизнь посвятит тому, чтобы я была счастлива. Только дура бы ему поверила. Я дурой не была, и не поверила. Мне оставалось лишь наблюдать, потому что сделать я ничего не могла. Через неделю после его клятв и обещаний, он снова собрался и уехал. Это всегда происходило одинаково. Несколько месяцев Леша проводил дома, потом становился задумчивым, молчаливым, сосредоточенным, а потом в коридоре словно сама по себе появлялась спортивная сумка с его вещами, и я понимала, что он планирует уехать на «гастроли», я так это называла. В начале семейной жизни, я относилась к появлению этой сумки спокойно. К тому же, Леша ничего по этому поводу мне не объяснял – собирал её, забирал и уезжал, никогда не говоря, когда вернется. Могло пройти два дня, неделя, а то и месяц. Однажды он уехал почти на два месяца, лишь звонил время от времени, поинтересоваться, как у меня дела, и сказать, что скучает. А вот когда ситуация начала заходить в тупик, появления этой сумки я стала бояться. Однажды, увидев её в коридоре, я простояла над ней не меньше двадцати минут. Просто стояла и смотрела, чувствуя, как в душе у меня все леденеет от ужаса. Сейчас я уже понимаю, что это было дурное предчувствие. А тогда я просто боялась.

А потом случилось то, что случилось. Ограбление антиквара Филиппа Рудаковского, его убийство в подвале собственного дома, какие-то немыслимые, ужасающие подробности, о которых вещали дикторы всех телеканалов. Когда я услышала о произошедшем, в первый момент, конечно, даже не связала его смерть с именем своего мужа. Разве я могла помыслить о подобном? Фоном прослушала новость с экрана телевизора, и отправилась пить свой утренний кофе. И лишь спустя несколько часов, сидя в кресле парикмахера, и поглядывая на экран включенного телевизора, меня прошиб холодный пот. В очередном выпуске новостей говорили о произошедшем убийстве, и принялись перечислять украденные ценности. Я, остановившимся взглядом смотрела на экран, и чувствовала, как моё сердце бьется всё медленнее и тяжелее.

Я едва дождалась того момента, когда смогу покинуть салон красоты, вылетела на улицу и схватилась за телефон. Конечно же, телефон мужа был вне доступа, и я, без лишних сомнений, набрала номер Соболевского.

- Скажи мне, что я ошибаюсь, - выдохнула я в трубку. – Скажи, что он не при чем!

Соболевский же, вместо ответа, на меня рыкнул, впервые за все время нашего с ним знакомства:

- Ты сдурела, звонить мне и задавать такие вопросы?! Езжай домой, и сиди там! – И отключил телефон.

Хотелось закричать, хотелось затопать ногами от бессилия и ужаса, а вместо этого я стояла посреди тротуара, с красивой прической, за которую заплатила приличную сумму, в белоснежной норковой шубе, что подарил мне муж, с фирменной сумочкой, о которой еще пару лет назад не то что бы не смела мечтать, а понятия не имела о том, что сумки бывают такой стоимости и какие-то логотипы на них, порой незаметные, имеют значение и могут что-то для меня значить. Такую жизнь, дорогую одежду, финансовую независимость от всех внешних обстоятельств, дал мне муж. Муж, которого я любила, которого боготворила, считала самым лучшим человеком на свете, своим защитником. А этой ночью мой защитник стал убийцей, или соучастником убийства человека. И я понятия не имела, как мне принять эту мысль. Я чувствовала вес дорогой шубы на своих плечах, и меня тошнило. Затошнило настолько, что я отошла в сторону, и схватилась рукой за ствол дерева. Мне казалось, что я не справлюсь с приступом тошноты, что мне станет плохо прямо на улице, на виду у незнакомых людей.

Лешка вернулся через неделю. И как только я увидела его, переступившего порог нашего дома, я поняла, что всё изменилось. Что по-прежнему ничего не будет. Наверное, потому, что мы встретились с ним взглядами и промолчали. Мы не знали, что сказать друг другу. Он понял, что я в курсе произошедшего, его причастности, а я – что мой муж убийца. И мне нужно как-то это принять, как-то дальше жить с этой мыслью. С того дня многое в нашей жизни изменилось, мы оба изменились. Сказать, что я взяла и разлюбила его, признала для себя его вину, я не могу. Я любила его. Может быть, именно тогда я любила его ещё сильнее, чем раньше, если такое возможно. Во всяком случае, моя любовь стала до боли отчаянной. Мне хотелось кричать, хотелось вцепиться в него и трясти, ругаться и доказывать ему, как он не прав. А потом прижаться, как раньше к нему прижималась, и почувствовать себя в безопасности. Вся проблема была в том, что я больше не чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Мне все время казалось, что Леша что-то от меня скрывает.

Мы так и не поговорили о случившемся. Я боялась этого разговора, боялась услышать правду, боялась задать ему один короткий вопрос – зачем? Неужели было необходимо убивать человека? Ради драгоценностей? Ради денег? Это стоит человеческой жизни? Я ужасно боялась услышать от любимого мужа, что, по его мнению, стоит. Это было бы крахом всех моих иллюзий. А как жить под обломками, я не представляла.

Но, судя по всему, Леша тоже задыхался под грузом случившегося. Не знаю, было это чувство вины или страх перед возможным наказанием, но он перестал улыбаться, был мрачен, молчалив и задумчив. Казалось, что он ни на минуту не дает себе расслабиться, не дает себе выдохнуть. Постоянно собран и готов к драке. Я боялась, что драться он готов и со мной в том числе, если я соберусь его в чем-то обвинить. Каждый мой телефонный разговор выводил его из себя, допросы, с кем я говорю, с кем встречаюсь, и куда собралась, плотно вошли в нашу семейную жизнь.

Мы стали куда чаще выезжать к Тае в Патрунино. Если раньше навещали тетку мужа не чаще раза в месяц, привозили продукты и подарки, интересовались, чем помочь единственной родственнице мужа, то с возросшим напряжением, Леша полюбил уезжать в Патрунино на выходные. И оставаться там на несколько дней, даже телефон отключал, не желая ни с кем общаться. Если раньше свободное время, выходные и праздники мы проводили в компании его соратников, едва ли не одной большой семьей могли считаться, то сейчас дружная компания окончательно развалилась. Все разбежались в стороны, забились в свои норы и с тревогой ожидали развязки. Общение практически свелось к нулю, некогда удачливые и смелые компаньоны боялись лишний раз набрать телефонный номер бывших дружков. В какой-то степени такое положение вещей меня устраивало, я молила Бога о том, чтобы компания окончательно распалась, прошло время, и мы с Лешей могли бы уехать без лишних проблем. Просто взять и исчезнуть из Петербурга, где нас, по сути, ничего не держало. С нетерпением ждала этого момента.

За последние несколько лет Леша довел дом тетки до ума. Ещё в начале нашего брака рассказывал мне о том, что практически вырос в этом доме, и тогда им с Таей было не слишком сладко и комфортно проживать в старом, покосившемся от времени пятистенке, с печным отоплением и без намека на канализацию. Когда я впервые приехала в этот дом, здесь уже был сделан существенный ремонт, проведен газ и отопление, Леша даже пристройку к дому сделал. В ней располагалась одна большая спальня, которую мы с мужем и занимали, а также большая ванная комната, а внизу сауна. А спустя два года некогда старенький домишка превратился в крепкий дом с дорогим ремонтом, со всеми удобствами и необходимыми для жизни современного человека, новшествами. В дом был подведен интернет, а по участку появился крепкий, железный забор. Затем камеры слежения по периметру. После чего добавились сканеры и приборы слежения. Даже птица не могла сесть на забор, чтобы одна из камер не повернулась тут же в ее сторону. Тая вздыхала в недоумении и разводила руками, а я молча наблюдала за тем, как муж обустраивает себе настоящий форт-пост. И, кажется, лишь оказавшись за забором, чувствует себя спокойно и расслабленно.

- Думаю, нам стоит пожить здесь некоторое время, - сказал мне муж в очередной приезд. Мы сидели за кухонным столом, ужинали разносолами, которые с таким старанием и любовью приготовила к нашему приезду Тая. Лешка ел с аппетитом и удовольствием, которого я в последнее время не замечала у него в городе. Хотя, я готовила, старалась, пыталась угодить, в надежде, что муж расслабится, и поговорит, или хотя бы посмотрит на меня так, как раньше. Но у меня не получалось с ним сблизиться. А стоило нам приехать в Патрунино, Леша закрывал за нашей машиной ворота, включал все камеры, и становился похож на себя прежнего. Запирал себя и меня за забором, и успокаивался. Кто скажет, что это поведение нормального человека?

Я промолчала в ответ на его заявление, а вот Тая заулыбалась.

- Правильно, поживите здесь. Отдохнете от города, покушаете хорошие продукты. Я у Семеновны больше молока буду брать, творог поставлю. Сима, ты же любишь мой творог.

Тае я улыбнулась, кивнула. Тётю мужа я любила, у нас изначально сложились хорошие отношения. Кроме того, Тая считалась нашей с Лешей единственной родственницей. Вот только она понятия не имела, что на самом деле происходит, и как её дорогой племянник зарабатывает деньги. И к чему мы, в конце концов, пришли. Перед Таей мы с Лешкой старательно изображали счастливых молодоженов. Не хотелось её расстраивать, да и, если честно, даже друг перед другом мы не хотели сознаваться в том, что наши идеальные отношения, вечная любовь, перестали быть безупречными. Любовь покрылась коркой тревог и недомолвок, но было страшно даже подступиться к прямому разговору. Мне казалось, что как только я решусь поговорить с мужем, всё рухнет, и обратно я наши с ним отношения уже не соберу. Именно я, ведь куда больше в отношениях зависит от женщины, от её принятия недостатков мужчины, а не наоборот.

У Таи в Патрунино проживала родственница. Сестра её бывшего мужа. С мужем Тая разошлась много лет назад, он после женился и из поселка уехал. Не помню, чтобы она упоминала о том, что, хотя бы в гости к родственникам приезжал. Уехал и уехал, Тае, наверное, так даже легче было. Не видеть, не думать о том, что у любимого некогда мужчины сложилась без нее полноценная семья, дети родились. У них с Таей детей так и не получилось, и Тая осталась жить одна, потом вот племянника к себе забрала, вырастила, воспитала, как могла. Не так уж и плохо воспитала, надо сказать. Муж мой вырос настоящим мужчиной, поступил в институт, отучился, профессию хорошую приобрел. Не Таина вина, что дорогу Лешка выбрал не ту, не праведную. С тетей он подробностями, явно, не делился. Так вот, в Патрунино у Таи проживала родственница, по факту, бывшая. Сестра бывшего мужа, с которой Тая, по сути, по-хорошему дружила, а не поддерживала родственные связи. Женщины общались, ходили друг к другу в гости, засиживались за чаем с конфетами под долгий разговор или просмотр телепередач. У бывшей Таиной золовки было большое семейство, достаточно суровый муж и четверо детей. Вот она и бегала к Тае чаевничать, чтобы просто отдохнуть от быта и бесконечных требований многочисленных членов семьи. Дети хотя и были уже все достаточно взрослыми, но до сих пор проживали с родителями, и внимания требовали много. Да и младшая дочка Таиной золовки девушкой была своеобразной. Это про неё так в селе говорили. Мне же оказалось достаточно одной встречи, чтобы понять – у молодой девушки задержка в развитии. На её внешности это не сказалось, девушкой Кристина была симпатичной, светловолосой, кареглазой, стройной, а вот её поведение и манера говорить, её выдавали. По уровню общения Кристина напоминала доброго, двенадцатилетнего ребенка. Но её родители это недостатком не считали, наверное, поэтому и внимания на проблеме не заостряли. Плохо в школе училась? Ну, так не все быть отличниками. Не собирается в город переезжать и продолжать учебу? Где родилась, там и пригодилась. Выйдет замуж, нарожает детишек и будет жить, как все. А сейчас девочке исполнилось восемнадцать, и то, что она от родителей без разрешения шага на улицу не делает, так это же замечательно. Меньше соблазнов, меньше глупых мыслей в голове.

После первого удивления при знакомстве с Кристиной, я приняла позицию её родственников, и стала общаться с девушкой на том уровне, который ей доступен. Я привозила Кристине какие-то свои вещи, самые скромные, что были в моем гардеробе, привозила ей журналы, недорогую бижутерию и губную помаду, которой та радовалась, как чему-то удивительному и диковинному, и потом спрятала от отца под матрасом своей кровати. Чтобы не рассердился. Кристина была милым, добродушным созданием, она без конца улыбалась и ко всем без исключения относилась позитивно. Она прибегала к нам в дом каждый раз, как мы с Лешей приезжали. Поначалу я даже подозревала, что она влюблена в моего мужа. Конечно, Кристина была ещё совсем молоденькой, но что бы ей помешало влюбиться в мужчину постарше, который к тому же относился к ней по-доброму и привозил маленькие подарочки, которые она воспринимала, как настоящее богатство? Но меня она приняла с той же радостью, с тем же отношением, что и Алексея. К тому же, Кристина была единственным человеком, близким мне по возрасту, с которым я могла общаться в Патрунино. Мы с ней болтали, гуляли по окрестностям, ходили купаться на речку и обсуждали всякие девчачьи глупости. Рядом с Кристиной я чувствовала себя так, будто вернулась в подростковый возраст.

Мы были довольно близки. Я до сих пор горюю по Кристине, мы с Таей часто её вспоминаем. И я внутренне замираю каждый раз, думая, как судьба с ней поступила. Что она приняла удар, который был предназначен мне, на себя. Справедливо ли это? Конечно же, нет. Но исправить я ничего не могла. И всё, что мне оставалось, это сидеть, сжавшись в один отчаявшийся комок нервов, и слушать… Слушать крики мужа, когда его убивали в этом злосчастном доме, слушать крики Кристины, которая, как мне показалось, лишь кричала, без слов и имен. Даже на помощь не звала. Лешку убивали на её глазах, и она вопила от ужаса, наверное, позабыв, как говорить. Девочка оказалась не в том месте и не в то время. Ей едва исполнилось восемнадцать к тому моменту, но, по сути, она была ребенком. Который попался убийцам под горячую руку.

В тот момент, когда эти двое в черных масках проникли в дом, меня не было. За пару часов до этого, мы с Лешкой в очередной раз поспорили, я хотела вернуться в город, а он в последние недели превратился в настоящего затворника. Ни о каком возвращении в Петербург не хотел и думать. А я устала быть добровольной узницей за высоким забором. И после нашей перепалки, я разозлилась и отправилась гулять. И я видела, видела Кристину, которая направлялась к нашему дому. Но я не окликнула её, не вернулась, мне не хотелось ни с кем разговаривать, а уж тем более натужно улыбаться, и я взяла и спряталась от Кристины за кустом сирени. Стояла за ним до тех пор, пока девушка не прошла мимо меня и не скрылась за калиткой. Какое-то нехорошее предчувствие кольнуло меня в этот момент, потому что я задержалась, стоя на дороге, и смотрела на наш дом. Был момент, когда я собралась вернуться, но в последнюю секунду передумала и направилась к реке через поле. День клонился к закату, совсем скоро должно было начать темнеть, близилось время ужина, а я никак не могла себя перебороть и вернуться. Ведь вернуться, означало примириться с мужем. Поступить так, как он хотел. А я не была согласна с его решениями. Как бы к нему не относилась, как бы не любила, но его состояние и настроение в последнее время меня пугали, по крайней мере, никакого понимания не вызывали. А с кем об этом поговорить, я не знала. Никаких авторитетов для Лешки не существовало, кроме него самого.

То, что я решила не возвращаться домой, а решила погулять, без сомнения, спасло мне жизнь. На обратном пути я прошла по деревенской улице, было уже темно, и мне не встретился ни один человек. В деревне не принято было шататься без дела в темноте. Здесь даже фонари на улицах горели далеко не везде, и дома тонули в вязкой, благоухающей ароматами цветов и трав, тьме. Наш дом стоял на отшибе, до него нужно было пройти по дороге около полукилометра от конца деревенской улицы. Но я почему-то совсем не боялась сгустившихся сумерек, правда, в какой-то момент удивились, что Леша не вышел меня встречать. Обычно он так и поступал, даже после ссоры. А в тот день не вышел, и я с грустью подумала о том, что, видимо, всерьез разозлился. Но как только я потянула на себя калитку у ворот, моё сердце взволнованно забилось. Я вдруг ясно уловила опасность. И замерла, не входя. Оглядела двор, ярко освещенный прожектором.

Во дворе никого не было. И машина стояла на том же месте. Вообще, ничего подозрительного на первый взгляд не происходило. Окна все распахнуты настежь, и оттуда доносились негромкие голоса и ещё какие-то звуки… Можно было подумать, что работает телевизор, и кто-то смотрит фильм. Я разобрала звук ударов, негромкие стоны. Но что-то мне подсказывало, что фильм здесь не причем. Я прикрыла калитку снова, осталась за забором в полутьме. Нервно сглотнула. Совершенно потерялась в своих мыслях, чувствах, страхах. Не знала, что предпринять. У меня даже телефона с собой не было, чтобы вызвать полицию. Да и когда бы она к Патрунино приехала? А в поселке лишь участковый, грузный, пожилой человек, который все деревенские проблемы решал единственным способом – отборным матом. Бежать к нему? Поднимать людей? Метаться по темной улице и барабанить в двери и окна?

Я вновь аккуратно приоткрыла калитку, заглянула во двор, и едва успела спрятаться, заметив в окне темную мужскую фигуру. А ещё отлично рассмотрела черную лыжную маску на его лице.

- Где девка? – услышала я грозный голос.

- Да вон в углу лежит, - послышался другой голос.

- Какого х… ты так её ударил? Она теперь до утра в себя не придет!

- Придет, - усмехнулся другой. – Куда денется?

Мой мозг лихорадочно работал. Я пыталась расслышать и разобрать каждое сказанное слово, пыталась понять, о чем они говорят, а ещё в панике искала выход, какое-то решение, настраивала себя на какое-то действие. Наверное, я должна была что-то сделать. Десять следующих лет я раз за разом буду переживать те ужасные минуты. И гадать, могла ли я что-то сделать. И ненавидеть себя за то, что так ничего и не предприняла. Но вдруг увидела Таю за углом дома, она сидела прямо на траве с безумными глазами и, кажется, беспрестанно крестилась. А я поняла, что если и для неё ничего не сделаю, то женщина не сдвинется с места от страха, даже тогда, когда эти двое выйдут из дома.

Я опустилась на корточки, заглядывая в узкую щель приоткрытой калитки, пытаясь уличить момент, когда у окон никого не будет. Конечно, это было рискованно. Людей, ворвавшихся к нам в дом, могло оказаться не двое, а больше, и меня могли заметить, но бросить Таю я не могла. И как только у окон никого не оказалось, а из дома послышались звуки ударов, я буквально ползком перебралась за калитку, а потом, пригнувшись, кинулась мимо окон к Тае. Мне не хватило духа заглянуть в окно. Мне не хватило духа… Эта мысль билась в моей голове, предательски пульсировала, и я говорила себе, что должна ворваться туда, что-то сделать, возможно, спугнуть преступников… Вот только эти двое не были преступниками, это я понимала вполне четко. Они были убийцами, и пришли сюда с определённой целью. И я уж точно их не спугну.

Я подбежала, вцепилась в Таю, попыталась поднять её на ноги. А сама лихорадочно повторяла:

- Вставай, вставай, пожалуйста, вставай.

Тая подняла на меня безумный взгляд.

- Сима, это что же… это как же…

- Вставай, пожалуйста, - продолжала бормотать я. – Нужно спрятаться. Нельзя здесь сидеть.

С горем пополам мне удалось поднять Таю на ноги.

- Сима, там же Леша… и Кристина там…

- Я знаю, - проговорила я, вздыхая, и ведя Таю к недавно отстроенному гаражу. Гараж был крепкий, капитальный, с блочными стенами и железной дверью. Но дело было не в двери. Построен гараж был на месте некогда хозяйственного помещения. Давно здесь хранили зерно, потом сено, а ещё тут был погреб. Не слишком глубокий, но я отлично знала, что Лешка его сохранил, а ещё замаскировал вход. Не зная о нем, догадаться о его наличии было довольно трудно. Я очень осторожно, стараясь не шуметь, прикрыла за нами с Таей железную дверь гаража, а потом поспешила приподнять крышку погреба. На ней сверху был прикреплен обычный деревянный ящик, для отвода глаз.

- Спускайся, - шепнула я Тае, - только аккуратно, там темно.

Мы вместе с ней спустились по металлическим перекладинам лестницы. Крышку я опустила на место, и на какую-то минуту или две мы с Таей замерли в молчании и темноте. Молчали, и с тревогой прислушивались к каждому шороху. Потом Тая тронула меня за руку в темноте, я от неожиданности вздрогнула.

- Сима, кто эти люди? Что они хотят?

Я выдохнула, чувствуя нестерпимую тяжесть в груди.

- Убить они нас хотят.

- За что?

- Думаю, у них много причин.

- Господи, да за что же нам это, - вновь запричитала Тая сквозь слёзы. А я зажмурилась в темноте. От её причитаний мне хотелось кричать от бессилия и ужаса.

Думаю, что времени прошло не так много, как нам показалось, сидя в темноте. Каждая минута тянулась будто вечность. А потом у нас над головами хлопнула гаражная дверь, и послышались шаги. Тая отчетливо ахнула рядом со мной, а я на неё предостерегающе зашипела. А затем буквально повисла на ручке люка изнутри. Наверху кто-то ходил, раскидывал вещи, явно что-то искали. А мне казалось, что у меня сердце остановится от страха.

- Здесь ничего нет! – послышался мужской голос. И что-то снова упало, прямо совсем рядом с люком. Кажется, мужчина в негодовании что-то пнул от злости, и это что-то с грохотом отлетело в сторону.

- А в машине?

- И в машине тоже!

- Что они ищут? – шепнула мне Тая.

Я ей не ответила. Сделала вид, что не расслышала. Хотя, отлично услышала, отлично поняла, что они ищут и за чем пришли.

В гараже над нашими головами все стихло, я немного расслабилась, но продолжала стоять в полный рост, вцепившись в ручку на люке. До боли и онемения пальцев. Особенно, когда с улицы послышались дикие крики. Сначала закричала Кристина, видимо, её всё-таки привели в чувство, но она лишь кричала, и ничего больше. А потом я услышала Лешку.

Я даже не знала, что мой муж может так вопить от боли. Не знаю, не хочу знать и представлять то, что они делали с ним, но я буквально висела на ручке люка, из глаз текли слёзы, я зажмуривалась, пыталась дышать, но сквозь каждый мой вдох прорывалось сдержанное рыдание. Затем я сдалась, опустилась на холодную землю и заткнула уши. Тая обняла меня, прижала мою голову к своей груди, и так мы просидели безумное количество времени. До тех самых пор, пока крики на улице не стихли. А затем ещё несколько часов. Я слышала, слышала звук выезжающей из гаража машины, слышала, как хлопнули, закрываясь, железные ворота, но мы с Таей даже не пошевелились, довольно долго. Потом моё сознание, будто впавшее в сомнамбулическое состояние в темноте погреба, выдало мне здравую мысль.

Я выпрямилась, осторожно освободилась от Таиных рук.

- Нужно уходить, - сказала я ей.

Она, кажется, вздрогнула и удивилась.

- Что?

- Нужно уходить, - повторила я. – Крики, наверняка, в деревне слышали. Скоро кто-нибудь придет.

- Сима, ты хочешь уйти?

- Мы должны уйти.

Самым трудным моментом в моей жизни стал момент, когда я вышла из того гаража. Я вышла, понимая, что мне нужно оглядеться, оценить обстановку, что-то предпринять… Я открыла гаражную дверь и выглянула на улицу. В предрассветных сумерках первое, что бросилось мне в глаза, это автомобиль мужа посреди двора, а ещё тошнотворный запах горелого. Поначалу я смотрела лишь на почерневший остов автомобиля, не понимая, для чего они так усердно пытались его поджечь, а потом… потом я поняла, что пахнет не столько пластиком и жженной резиной, сколько смертью. На ватных ногах я приблизилась к машине, кинула внутрь лишь один короткий взгляд, а после побежала к забору. Рвало меня долго, я стояла на коленях, держалась за ветки цветущего кустарника, и меня буквально выворачивало наизнанку. За моей спиной в голос плакала Тая. Я так поняла, что она тоже заглянула в машину, а, может, не осмелилась заглянуть, но догадалась, что там внутри. Когда я смогла сделать вдох и заговорить, сказала ей:

- Перестань. Не надо, чтобы тебя слышали. – Поднялась с земли на ватных, трясущихся ногах. Вытерла лицо.

- Сима, Кристины нет… Нигде нет. Я в доме посмотрела…

Сказать мне на это было нечего. Я, пошатываясь, прошла мимо Таи и машины, больше не взглянув на неё. А в голове билась одна-единственная мысль: в этой машине мой муж. Мой муж! Которого я любила, которого боготворила, с которым хотела прожить всю жизнь. А прошедшей ночью наша жизнь закончилась.

- Сима, ты куда?

Я остановилась. У меня не было ответа на этот вопрос. Я стояла, делала один вдох за другим, и пыталась понять, куда же я направляюсь. Ещё один вдох, потом ещё один… Обернулась.

- Забери свои документы. Больше не бери ничего.

- А ты куда?

Я кивнула на гараж. И непонятно ответила:

- Туда…

Будто на автомате я прошла по гаражу, обо что-то спотыкалась, еда не упала, трясущимися руками перебирала вещи на верстаке, не сразу осознав, что именно ищу. Потом взяла большой фонарь, и снова полезла в подпол. Уже успела спуститься, как одна нога соскользнула с предпоследней перекладины, я едва не упала и снова заревела.

- Возьми себя в руки, - услышала я чей-то голос, и даже не сразу поняла, что голос – мой собственный. Я сделала глубокий, судорожный вдох, вытерла слёзы. И принялась отодвигать от стены огромную бочку. Пыхтела, упиралась ногами, даже завыла в какой-то момент. Опустилась на колени на землю, когда бочка достаточно поддалась. Принялась вынимать кирпичи в старой кладке у самой земли, просунула руку в образовавшуюся дыру, пошарила там.

- Что это? – испуганно спросила меня Тая, когда моя голова показалась над люком. Я положила на пол увесистую коробку. Я вылезла из погреба, закрыла люк и села на ящик сверху. Потерянно выдохнула.

- Это то, что оставил нам Леша. То, что мы можем использовать сейчас.

- Использовать сейчас?

Я посмотрела на Таю.

- Твой племянник, как считал, позаботился о нашем будущем. Вот только будущее нам должен был обеспечить он. А это то, что может нас спасти в данный момент.

Драгоценности, которые жгут руки и которые невозможно продать. Договора на открытие сберегательных счетов в иностранных банках, с которых невозможно снять наличные без признания себя живой и невредимой, и наличные, почти пятьдесят тысяч долларов, которые спасли нам с Таей жизнь и обеспечили безбедное детство моего сына, родившегося через восемь месяцев после смерти отца. Это всё, за что боролся, за что умер мой муж. И наша с Таей жизнь, превратившаяся в бесконечное вранье и бегство.

Я знала, что меня признали пропавшей без вести. А, по сути, убитой теми же киллерами, что живьем сожгли моего мужа в его же машине. Громкая развязка столь же громких и дерзких преступлений еще долго обсуждалась, освещалась в прессе. Да и до сих пор убийство Леши Бури вспоминают, как одно из самых жутких и кровавых расправ. А оглашение приговора оставшимся в живых членам группировки Соболевского крутили по телевидению будто популярный ролик, а мы с Таей сидели в съемной квартире какого-то маленького городка, кажется, Калужской области, и пережидали, боялись, вздрагивали и опасались лишний раз показаться на улице. И пытались понять, как нам наладить свою жизнь достаточно для того, чтобы вырастить ребенка.

И я радовалась, радовалась тому, что спустя годы могла назвать свою жизнь обычной и среднестатистической, пусть и построенной на целой баррикаде из лжи, но был такой момент, что я перестала бояться. А теперь всё возвращается, и мне негде спрятаться, некуда бежать. Нужно лишь спасти сына. И ради этого я сделаю всё возможное.