11

Хотел ли он меня задеть или сам не ожидал, что так выйдет? — думала я тогда.

Было его поведение частью расчётливого соблазнения, каким-нибудь пикаперским приёмом или он вёл себя как всегда? Хотел он как лучше или просто развлекался за мой счёт? А может, что-то его разозлило? В моём поведении, или в том сообщении, что он прочитал?

Все эти вопросы остались без ответов.

Но если он задумал меня зацепить, задеть, обидеть — у него получилось.

У него получилось бы лучше заставить о себе думать, если бы он ничего не делал, ведь он и так мне понравился. А может, он этого и боялся, что я сочту его подходящим для своих глупых девичьих грёз, поэтому решил отпугнуть, показать, что он не так мил и безопасен, как могло показаться.

И я бы, наверное, так и сделала: постаралась больше о нём не думать, поплакала — и успокоилась, приняла свою непривлекательность как данность и лишилась ещё одной опасной иллюзии.

Но он меня догнал.

— Прости, не мог отпустить тебя в таком настроении, — поравнялся он со мной. Остановил. — Прости.

— О, не стоило. Мне не привыкать, — горько усмехнулась я.

Он заставил на себя посмотреть. Поднять глаза.

— Проблема не в тебе, Ди, — запросто сократил он моё имя именно так, как я любила больше всего, а я думала, он его даже не запомнил. — Проблема во мне.

— Дай угадаю. Я слишком для тебя хороша? — порой просыпался во мне угрюмый спасительный цинизм, особенно когда терять уже нечего.

— Звучит дёшево. Так обычно отшивают девчонок, а я как бы наоборот. Но это правда. Ты чертовски красивая девчонка, Диана. Высокая, стройная, длинноногая. У тебя потрясающие глаза, охуительно нежная кожа, отрыв башки, а не губы. И ты умная, что встречается гораздо реже, чем медный отлив твоих волос. Я просто растерялся.

Хотелось сказать ему: продолжай. Но его не требовалось подгонять.

— Просто растерялся. Это было неожиданно. Как холодный душ. Гессе, твоя сказка, твоя беззащитная искренность. Не хочу, чтобы это закончилось так.

— Почитать тебе Гессе на немецком? — улыбнулась я.

Его брови взлетели вверх, потом сдвинулись к переносице.

— И я так понимаю, это не шутка?

— Я какое-то время жила с родителями в Германии, потом недолго в Лондоне. Мой отец дипломат. Сейчас они с мамой в Африке. И я за них очень переживаю, там неспокойно.

Наверное, не надо было вываливать это на него так. Но почему-то я была уверена, он поймёт. Не примет за хвастовство, надменность, зазнайство, желание пустить пыль в глаза.

— Это многое объясняет, — как я и думала, не скатился он в банальное «ни хрена себе!».

— Что именно?

— Многое, — улыбнулся он.

И за эту тёплую загадочную улыбку я щедро простила ему всё.

— Ты забыла, — намотал он мне на шею шарф, сунул в сумку мои деньги. Поплотнее запахнул на мне пальто. Чуть склонил он голову: — Приходи сегодня в «Луну».

И я, что час назад была уверена «Я? В «Луну»? Никогда!», конечно, не смогла сказать нет.