12

— Почему ты решила, что не могла понравиться ему сама по себе? — спросила мама, когда я рассказала, как мы познакомились.

— Да нет же, мам, я именно так и подумала: что ему понравилась. И искренне себя в этом убеждала. Меня даже не смутило, что он едва обратил на меня внимание при Филатовой.

— Вот именно! При Филатовой, — взмахнула она руками. Мама никогда не любила Оксанку. — Может, не хотел, чтоб эта самка собаки почуяла его интерес. Чтобы заметила хоть намёк. Она бы тебе его не простила.

Она и не простила, — подумала я. Но он же этого знать не мог? Или мог?

— Мне кажется, он не хотел давать ей повод думать, что вообще смотрит на других девушек. Она и только она — вот что Филатова должна была видеть. Да так оно и было, мам, — не знаю, уговаривала я её или себя. — Просто потом он подумал, что я могу быть ему полезна — и подошёл.

— Ну, может, и так, — вздохнула мама. — Что уже теперь.

— Да, теперь уже что.

Я собирала вещи.

Этот разговор был перед самым отъездом. Я сказала, что лечу в Париж, но не сказала зачем. Развеяться, сменить обстановку, побыть одной — такое решение в тот момент казалось разумным.

Что я еду сказать отцу своего ребёнка, что беременна, мама не знала, как и о моей беременности.

А я не знала, что буду делать дальше.

Для меня его дом во Франции был конечной точкой пути.

Во французской тюрьме есть телефоны-автоматы, и звонить по ним можно сколько угодно и куда угодно. Конечно, за деньги и у меня были, но я не злоупотребляла. К счастью, у нас в семье не принято созваниваться каждый день и обсуждать каждый чих. Я сказала маме, что у меня всё в порядке. Соврала, что выбрала для остановки маленькую французскую деревушку на побережье. Здесь так красиво. Одна беда — практически нет связи. Звоню со стационарного телефона в аптеке.

Не знаю, устроило ли её моё объяснение, поверила ли она. Думаю, ей было важнее услышать мой голос, а французская речь на заднем плане (о тишине в тюрьме приходилось только мечтать) создавала правдоподобность.

Я научилась врать маме — это скверно, но ситуация была небезвыходная.

Меня осматривал врач, меня кормили, не обижали, давали возможность чему-то научиться, я ни в чём не нуждалась, у меня была адвокат — я не видела ни одной причины тревожить родителей.

Эвелин вернулась со свидания злая.

Сыпала ругательствами, бросала вещи, красноречиво объясняла на пальцах, что все мужики — козлы (о, мне ли не знать!) и что она сделает с мужем, когда выйдет, а кретин, паразит, каналья и катафалк в переводе не нуждались. Но потом принесли обед, и она успокоилась. Спросила, буду ли я десерт. Прихватив моё пирожное, улеглась читать книгу.

Я подумала, в следующий раз попрошу у Натали что-нибудь свеженькое, а пока подложила третий том Гарри Поттера на английском, чудом оказавшийся в тюремной библиотеке под блокнот.

И продолжила.