38

Выполнил ли он своё обещание, я не знаю. Я совсем забыла этот момент.

Но не забыла, как в тот вечер он щедро угощал гостей клуба за счёт заведения.

Как был пьян, счастлив, отчаянно смел.

Смеялся, спорил, танцевал. Пел, забравшись на сцену.

И ведь охренительно пел. Душевно. Пронзительно.

— Don’t you cry tonight... — звучал бессмертный хит в притихшем клубе его красивым баритоном с хрипотцой. — I still love you baby...

Не плачь сегодня... Я всё ещё люблю тебя, детка...

Как покачивались в такт над головами огоньки зажигалок.

Как Валерик потом помог загрузить его в машину, и я везла Славу домой.

К себе.

Первый раз.

Я не могла сомкнуть глаз, глядя на его голую спину. Россыпь родинок. Татуировку на боку.

Что-то кельтское, замысловатое. Дракон, спирали, узлы. Углы, узоры.

А потом увидела осу.

Совсем маленькая, в бережных объятиях крыла дракона её было едва видно, но это была оса.

Не стрекоза, не бабочка, не какой-нибудь мотылёк-однодневка, не муравей, не добрый жук — опасная, хищная оса.

Я накрыла её пальцем. Без неё было лучше. И что-то мне подсказывало, появилась она недавно, и не должно её здесь быть, но она висела, сложив в полёте узорчатые крылышки, дерзко и насмешливо глядя дракону в глаза.

Да, я расстроилась, чего уж. Я же не глухая, не тупая, не глупая, я услышала: он за ней бегал, она дала ему от ворот поворот, но…

Но! Рядом с ним сейчас я. И наши отношения двигаются. Медленнее, чем хотелось бы, но двигаются.

В конце концов, когда-то я тоже была влюблена. Сильно. Безнадёжно. Безответно.

И ничего у нас не сложилось. Да и не могло.

И я тоже чуть не наколола его имя, но ограничилась двумя точками.

Точка, точка — ТТ — Тимур Тарханов.

Иногда я на них смотрю, нанесённые в том месте на запястье, где отчётливо бьётся пульс, и думаю: зачем? Почему так бессмысленно и несправедливо?

Почему кто-то там наверху это допустил, и моё глупое сердце выбрало того, кто и хотел бы, не смог ответить мне взаимностью — он был ниже меня на двадцать с лишним сантиметров. Это больше, чем на голову. Это фатально, особенно в шестнадцать.

Он был даже ниже Оксанки. Он был ниже всех в классе. Ниже, мельче, и ничто не предвещало, что когда-то вытянется.

Он и не вытянулся. Ни в семнадцать. Ни в восемнадцать.

Симпатичный, остроумный, потрясающий, он нёс свой крест коротышки с достоинством человека, что принимает его и не отчаивается.

И я ему не нравилась. Совсем. Абсолютно. Ничуть.

Моя любовь, что, мне казалось, я так тщательно скрывала, его мучила.

Раздражала. Злила. Выводила из себя.

Мои глупые безнадёжные чувства и я, со всеми своими заботами, подсказками, помощью, бесконечно повёрнутой в его сторону головой, мечтами и даже лёгким преследованием: дважды день я проходила мимо дома Тарханова, пусть не нарочно, так действительно было короче до моей хореографической школы, но всё равно я могла выбрать другой путь.

Оно и мне приносило лишь страдания — это бессмысленное чувство, что не могло ни стать взаимным, ни вырасти во что-то большее — дружбу, интерес, отношения.

Я была обречена изначально.

Так могла ли я осуждать Славу, что ему нравилась Оса?

Я, конечно, благоразумно забыла, что в возможности их отношений не было никаких противоречий.

Что капризная царица Оксана как легко карает, так легко и милует своих вассалов.