8

— Я скорее, не читаю, перечитываю. Скажи, красавица Камала, неужели ты не боишься лесного самана, что пришёл учиться любви? — процитировал он.

— Почему я должна бояться какого-то глупого скитальца, который знать не знает, что такое женщина? — подхватила я.

— Он сильный, он ничего не страшится, он мог бы тебя принудить, причинить тебе боль, украсть твою любовь, — продолжил Слава.

— Разве брахман боится, что придёт кто-то, схватит его, и украдёт его учёность, его святость, его глубокомыслие? Так и с радостями любви. Прекрасны уста Камалы, но попробуй поцеловать их вопреки её желанию, и ты не вкусишь ни капли их сладости , — чувствовала я, что краснею от смущения, видя, как он смотрит на мои губы. — Ты прилежный ученик, Сиддхартха, так усвой и это: любовь можно вымолить, купить, получить в дар, найти на улице, но украсть нельзя.

Адамов выразительно похлопал.

Я невольно посмотрела на его губы.

Красивые губы. Красивые глаза. Красивые руки. В нём было что-то некрасивое?

На мою беду, он был ещё и чертовски умён, а мозг — это то, что перед чем я была практически бессильна. Я была обречена в него влюбиться если не с первого взгляда, то после того, как он процитировал Гессе. А если бы и это не помогло, мог просто посмотреть на меня своими пронзительно-серыми глазищами, где то безмятежно плескались, блестя грифельными боками, дружелюбные дельфины, то бушевали яростные шторма — и этого было достаточно.

— Я обещал, что женюсь на женщине, если она процитирует «Сиддхартху», — заставил он меня покраснеть ещё сильнее.

— И сколько раз ты уже был женат? — улыбнулась я.

— Не поверишь, ни разу.

Он глотнул свой кофе, на вид густой, как гудрон, и такой же чёрный.

Наверное, для него не было проблем — поддержать разговор с любой девушкой. Он с лёгкостью мог продолжить говорить о чём угодно, без проблем подстраиваясь под любые запросы, и каждая наверняка считала его идеальным и созданным специально для неё, ведь все мы ценим в другом человеке лишь то, что нравится нам — согласие с нашим мнением, сходные интересы, одинаковое отношение к разным вещам.

Кажется, именно этим и славятся серийные обольстители, вербовщики и прочие профессионалы. Это и есть их секрет, их тайное знание и причина их ошеломляющей популярности.

Гессе я могла цитировать хоть до утра даже на немецком, — в том нежном возрасте, когда дети начинают говорить, мы жили в Германии, — но во всём, что касается общения с мужчиной, я была теоретиком, а что касается общения с привлекательным мужчиной — ноунейм и полный профан.

Я была оторвана от реального мира, как запасная пуговица от рубашки, что бабушка складывала в специальную шкатулку. Но рубашки изнашивались и шли на выброс, а пуговицы, что так и не пригодились, лежали новенькие, нетронутые и… никому не нужные, запертые в мире таких же пуговиц, не знавших ничего, кроме своей шкатулки.

Однажды я даже написала сказку, что-то вроде сказок Андерсена о приключениях такой пуговицы, очень красивой, дорогой, перламутровой, что жила в шкатулке, не зная ни о своей красоте, ни о ценности, слушала рассказы бывалых пуговиц, что срезали с изношенных вещей и складывали к остальным, а потом случайно выпала. Её смели в мусор, выкинули на улицу. И где она только не побывала, пока нашла своё счастье. Ей завидовали, её ненавидели, принижали её истинную ценность, над ней издевались, прятали, использовали не по назначению, пока наконец не нашлось то самое платье, которому она подошла идеально и заиграла всеми своими перламутровыми гранями.

— О чём задумалась? — спросил меня Слава.