73

— Екатерина Витольдовна сказала… — заявилась я на следующее утро в нашу комнату с подносом, на котором всё было в точности по её рекомендациям.

От себя добавила кофе (двойной эспрессо в крошечной чашке, двойной по количеству кофе, а не воды, поэтому и был так сильно похож на гудрон, теперь я знала точно), несколько ломтиков горького шоколада, нарезанный кубиками сыр со шпажкой (ей удобно есть) и пломбир, посыпанный кедровыми орешками.

Кофе с мороженым по утрам в последнее время было нашим любимым завтраком.

Адамов, что, зарывшись в подушки, уже открыл ноутбук, засмеялся.

— Ты напрасно пытаешься ей угодить. Она всё равно будет тебя презирать. А за твою покорность и безотказность — презирать только больше.

— Я не пытаюсь ей угодить. Мне нравится, что она такая необычная. Мне с ней интересно. И я вовсе не безотказная, — поставила я перед ним поднос.

— Она свалила на тебя всю домашнюю работу, — отставил Слава ноутбук.

— Она пожилая женщина, Слав. Ей тяжело. У неё подагра. Видел, какие шишки у неё на пальцах? Больная спина. И на ней одной весь этот огромный дом. Я ей просто помогаю по мере сил.

— Ты, как обычно, преуменьшаешь свои заслуги. За всю свою жизнь не видел такую чистоту в ванной, такой прозрачности окна и не чувствовал, как стало легче дышать.

— Я просто перестирала шторы, — улыбнулась я. Мне было приятно, что он заметил.

Да, может, я скромно преуменьшала, как много сил потратила, борясь с плесенью в двух ванных, оттирая чёртову метлахскую плитку и до боли в плече натирая стёкла, но его тётке действительно давно не по силам поддерживать порядок, хоть она в этом никогда и не признается.

Как не признается в том, что больше жизни любит вовсе не коллекцию фальшивого антиквариата, а сероглазого мальчика, что растила с детства и к которому была привязана сильнее, чем мать.

Её любовь была странной — одержимой, властной, ревнивой.

И Слава был прав: я не могла понравиться его тётке в принципе.

Не потому, что она лицемерная снобка и злая стерва, хотя она и снобка, и стерва, а потому, что её мальчик мог принадлежать только ей. Только она знала, что ему надо, что он любит, что для него лучше, а мы все — пыль под его ногами, ничтожества, не достойные ни его ума, ни его времени, ни его тела.

По тому, как я пыталась к ней относиться, этого и не скажешь, правда?

Но я правда пыталась.

Вернее, мы обе пытались.

Она — любой ценой меня выжить, я — любой ценой не скатиться до жалоб, мести, открытого противостояния и ненависти. Всего того, чем она не только не брезговала, но и активно пользовалась.

— Твой завтрак, — подвинула я в тот день Славе поднос.

— Я терпеть не могу кашу, — сказал он шёпотом, с опаской глянув на дверь, — особенно овсяную.

— Она намеренно сказала мне неправду? — так же шёпотом уточнила я.

И тогда я думала шёпот — это для пущего эффекта, пока не поняла, что скорее предосторожность — его тётка истово следит за каждым моим шагом, следит за всем: подслушивает, подсматривает, шпионит, роется в моих вещах.

— Нет, — покачал головой Слава. — Для неё не существует слов «нравится» и «не нравится». Полезно. Правильно. Надо. Она так решила. Всё остальное — блажь.

Он с удовольствием принялся за кофе с мороженым. А я в принципе ничего не имела против каши, поэтому поставила тарелку себе на колени.

— Надеюсь, завтракать нужно не в столовой? В постели — не слишком?

— В постели — прекрасно, — улыбнулся он. — Если бы ещё потом не вставать.

И я не могла с ним не согласиться.