Глава 1

Аня

– Привет, – бросает муж, проходя мимо меня.

– Привет…

Мы с Тимуром приходим домой почти одновременно – как всегда, опустошенные, раздраженные, будто мы живем в параллельных вселенных, но по какой-то причине приходится делить двушку в центре города.

И причина эта – десять лет брака. Десять лет вместе. И сегодня – наша годовщина.

Но я не вижу в этом никакого праздника.

Судя по всему, муж тоже…

Тимур проходит мимо меня, бросает ключи на тумбу и снимает куртку одним рывком. Это движение я знаю до боли – механическое, резкое, будто он спешит сбросить с себя не одежду, а сам факт нахождения рядом. Вчера мы снова поссорились. И позавчера тоже. И последнюю неделю.

Весь наш брак будто состоял из ссор, недопониманий и…

Кажется, я так больше не могу.

Я следую на кухню, ставлю сумку на стул, открываю холодильник. Мы не договорились о ресторане или ужине. По сути – мы давно не договариваемся ни о чем, кроме бытовых мелочей.

– Что приготовить? – спрашиваю, понимая, что это лишний вопрос.

Тимур стоит у раковины, чуть наклонившись, уткнувшись ладонями в мрамор. Спина широкаая, футболка натягивается на плечах. Он высокий, спортивный, с темноволосой головой, которую сейчас держит опущенной. У Балашова всегда была внушительная фигура, которой можно было бы восхищаться, если бы рядом с его телом не стояла его холодность, непробиваемая и вечная.

– Все равно, – отвечает он коротко.

Это «все равно» колет под ребра. За десять лет брака я научилась различать оттенки его голоса. И в этом – не усталость. Это – раздражение. Недовольство тем, что я вообще что-то спрашиваю.

Я выдыхаю и достаю курицу, овощи и начинаю нарезать ингредиенты для простого блюда. Вода шумит. Нож стучит о доску. Мы с Тимуром движемся внутри этой кухни так, будто каждый боится задеть другого.

В отражении стеклянного шкафа я вижу свое лицо. Бледная кожа. Чуть покрасневшие от усталости глаза. Русые волосы, стянутые в низкий хвост.

Я ловлю свой взгляд в зеркале и ненавижу, что выгляжу так… тускло. Женщина, которая когда-то верила, что будет матерью, что брак может быть теплым, что семья – это место, где тебя слышат…

Это все такой бред…

Я режу овощи быстрее, чтобы заглушить мысли.

– Тимур, – осторожно начинаю, – нам нужно поговорить.

Он напрягается. Даже не оборачивается.

– О чем?

Я знаю, что он знает. Я чувствую, как его злость поднимается заранее, еще до слов. Только от намека.

– О врачах, – говорю тихо. – О том, что нам стоит попробовать еще раз. Сделать паузу в работе, поехать в клинику…

– Я устал, Ань, – перебивает он. – Давай не сейчас.

– «Не сейчас» у тебя всегда, – отвечаю я чуть резче, чем планировала. – Ты уходишь от разговора каждый раз. Что у тебя случилось? Ты раздраженный ходишь уже месяц, может ты поделишься?

Он делает несколько шагов, открывает верхний шкаф. Стакан. Вода. Крупные глотки, чтобы заполнить молчание и дать себе время остыть. Это пройденный механизм, отработанный до инерции.

Я продолжаю готовить, но слова застревают в горле.

– Просто… нет смысла все время это мусолить, – говорит он глухо.

– Для тебя – «мусолить». Для меня – смысл всей жизни. Я хочу… стать мамой…

Тимур резко ставит стакан на стол, звук отзывается в висках.

– И что ты хочешь от меня? – бросает он. – Чтобы я бегал по врачам, как сумасшедший? Бегаем, Ань. Уже долго. Может, пора смириться?

– Смириться? Чего я хочу? – вырывается у меня. – Хочу, чтобы ты был со мной, Тимур. Хоть раз. Хоть раз просто поддержал.

Между нами будто вспыхивает электричество. Он смотрит на меня так, будто я требую от него невозможного!

– Я делаю, что могу, – говорит он, но в голосе – пустота. – А если этого мало – прости.

Эта фраза отрезает кислород. Я знаю, что она означает.

«Меня это не касается».

«Я не хочу об этом думать».

«Я устал».

Я горько усмехаюсь.

Резко открываю банку соли, но она выскальзывает из моих пальцев и с силой падает на столешницу – крышка отлетает, белые крупинки рассыпаются по всему столу, засыпая собой новенький телефон Тимура.

Тишина оглушает.

– Отлично, – говорю громко. – Прекрасно. Вот тебе и годовщина. Ненавижу тебя, ясно?

Тимур делает глубокий вдох и отходит от стола, отбрасывая полотенце на столешницу.

– Ненавидишь? Хорошо, я не буду ужинать. Скроюсь с твоих глаз.

– Конечно, у тебя всегда одна тактика! – отвечаю я, сжимая пальцы так, будто они могут удержать хрупкое равновесие в моих ногах.

– Все, – он поднимает руки, будто сдается. – Не хочу это обсуждать. С годовщиной. Я – в душ.

Он разворачивается и уходит, не глядя на меня.

Дверь ванной захлопывается. Почти моментально включается вода.

Я остаюсь одна на этой кухне, с рассыпанной солью, среди зачатков ужина, которые уже никому не нужны.

И дело здесь вовсе не в соли!

Меня трясет, и я устало опираюсь на столешницу. Я стою, прячу лицо в ладонях, пытаясь не разрыдаться громко, чтобы он не услышал.

Слезы падают на стол. На соль. Она слипается от влаги и превращается в неровные кристаллы. Я убираю телефон мужа из-под завалов соли и смотрю в одну точку.

Да, кажется, вот из этого и состоит наша жизнь: все время что-то крошится, ломается, валится из рук. И никто уже не пытается поднять и склеить.

Экран пострадавшего телефона на столешнице вдруг вспыхивает. Звонок.

На экране – женское имя Инесса.

Чужое.

Красивое.

Я привыкла видеть разные имена в телефона своего мужа, но этот звонок почему-то ошпаривает и злит!

Сердце стучит громче воды за стеной.

Я беру телефон – резко, злым движением. Раздражение подступает волной. Меня достали его ночные звонки, звонки в выходные, бесконечные обсуждения чего угодно – только не нашей жизни.

Телефон вибрирует в моей руке, будто живая, горячая стальная пластина. Я поднимаю его к уху и уже хочу сказать «алло», но не успеваю.

Раздается слабый женский голос. Такой… болезненный, будто эта женщина очень сильно болеет.

– Тимур?.. – женщина тяжело дышит. – Нам… нужно поговорить. Я думала, у нас больше времени, но меня увезли на скорой. Тимур, это касается нашей дочери…

Меня будто ударяет током. Я выпрямляюсь, сердце резко грохочет о ребра.

И только тогда я нахожу в себе силы ответить:

– Какой еще… дочери? – спрашиваю я, слова выходят хриплыми.

На том конце повисает пауза – вязкая, болезненная.

Женщина шумно втягивает воздух.

– Извините, – произносит она тихо. – Вы… наверное, Аня.

Ее знание моего имени как нож по коже.

– Передайте Тимуру… – дыхание у нее сбивается, – что… мне стало хуже. Я попала в больницу. Пусть он заберет нашу дочку и позаботится о ней.

Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы немеют.

Мой голос ломается:

– Какой дочери? Вы что вообще… несете?

– Нашей дочери… – поясняет незнакомка. – Нашей с Тимуром. У нас с вашим мужем был роман. Извините, что потревожила. Вы… не должны были узнать. Но мне очень плохо, и я… хочу, чтобы он… позаботился о нашем ребенке. Он обещал позаботиться о дочери.

Ее голос гаснет, становится почти шепотом.

– Скажите ему… чтобы он поехал домой, – выдыхает она, как будто последние слова вытягивают из нее все силы. – Пожалуйста.

И связь обрывается.

Я стою несколько секунд, оглушенная, как будто мир перестал существовать вместе со мной.

Остался только шум воды в ванной – ровный, равнодушный. Потом и он стихает.

Я бросаю телефон на стол, разворачиваюсь и почти бегу в кабинет Тимура.

Открываю дверь так резко, что она ударяется о стену. Свет включается – и это белое, холодное освещение делает все еще более нереальным.

Я начинаю рыться в его ящиках.

Хаотично. Остервенело.

Открываю шкаф, выдергиваю папки, разбрасываю их на пол. Документы летят, шуршат, бьют по полу. Листы бумаги везде, но…

Мне плевать!

Я не ищу что-то конкретное – я ищу хоть что-то. Любую зацепку. Доказательство. Обрывок. Тайну. Ложь. Любым способом – добить себя правдой.

Шум в голове такой, будто внутри взорвалась граната.

Мои руки трусятся. Я открываю очередной ящик стола. Он закрыт плотнее – я дергаю сильнее, и он поддается. Папка. Тонкая, серая. Самая неприметная.

Я хватаю ее. Рву застежку.

И в следующую секунду – весь мир становится глухим.

В руках у меня лежит свидетельство о рождении… о рождении дочери.

Я чувствую, как подгибаются колени.

Ее зовут Ира. Балашова Ира Тимуровна. И эти фамилия и отчество – моего мужа! Моего!

Я смотрю на бумагу и не верю своим глазам. Не могу поверить.

Но эта девочка Ира существует.

Она настоящая.

И в этот момент в кабинет входит Тимур.

Шум за спиной – мягкий, осторожный.

Он стоит в дверях с мокрыми волосами, вода стекает по шее. На бедрах – полотенце.

Он сначала не понимает, что видит: разорванные папки, документы на полу, меня – бледную, с дрожащими руками и этой чертовой бумагой в пальцах.

– Аня?.. – его голос глухой, осторожный. – Что происходит?

Я не могу дышать.

Только держу свидетельство, пока пальцы не белеют.

– У тебя… – голос ломается, я глотаю воздух. – У тебя есть дочь?..

Тимур смотрит на документ. Его лицо резко меняется – напряжение, страх, усталость. Он проводит ладонью по мокрому лицу. Выдыхает, будто признается в убийстве.

– Тебе звонила… Инесса? – спрашивает он тихо.

Имя пролетает мимо меня, как пустой звук.

Моя злость наносит удар первой:

– НЕ ЭТО Я СПРАШИВАЮ! – голос рвется из груди. – Я спрашиваю: у тебя есть дочь, Балашов?!

Он долго молчит.

Слишком долго.

Но затем Тимур наконец кивает.

Тяжело.

Без сил.

– Да.

У меня подкашиваются ноги, но я не даю себе упасть. Я почти шепчу:

– И… сколько ей?

Тимур закрывает глаза. На несколько секунд. Затем открывает.

В его взгляде – вина, которую он не может спрятать.

– Аня… так получилось…

– Скажи… цифру, – перебиваю я, едва дыша.

Он делает глубокий вдох, будто сжигает в груди воздух.

– Пять.

Пять.

Пять.

Слово падает в комнату, как бетонная плита, ломая все.

Я чувствую, как меня покидает опора.

Спина скользит по стене вниз.

Я оседаю на полу, держась за свидетельство так, будто оно способно меня укрыть… от боли…

Я поднимаю на него глаза.

И шепчу – охрипшим, убитым шепотом:

– Мы… в браке… десять.