Глава 4

Роман

Домовой чат буквально разрывало от сообщений. Телефон гудел, как майский жук, и грел ладони.

В кои-то веки я пришел домой в человеческое время. Евы не было, а Джой едва не сбил меня с ног, всем своим видом показывая: если его не выведут немедленно, случится страшное. И вот сейчас он терся с другими псами на «собачьем пятачке» за трансформаторной будкой, а я читал «зоошизу».

За четыре года существования чат разросся, как кустовая плесень. В нем появилось шестнадцать тематических подчатов, от «Отдам даром» до «Безопасность», плюс отдельные чаты двух корпусов и каждой парадной. Самым агрессивным и бескомпромиссным был подчат «Братья наши меньшие», который мы с Евой называли «зоошизой». Собакофобы яростно сражались в нем с собакофилами, собакофилы между собой, а кошатники и прочие зверевладельцы тихо сидели в уголке, изредка подавая реплики.

Сейчас в очередной раз пытались линчевать собачников, которые не убирают за своими псами и водят их гулять без намордников. У меня рулон пакетов всегда лежал в кармане «собачьей» куртки, а вот намордник — тут да, тут я был грешен. Джой его терпеть не мог, поэтому надевали только в места с большим скоплением народа. В редкие выходные мы ездили за город или поближе — в Озерки, Сосновку, Шуваловский парк. По будням приходилось нарезать круги вокруг дома. Раньше у «болота» — небольшого пруда в скверике — была собачья площадка, но ее снесли, забрав участок под стройку.

«Вот прямо сейчас овчар из второго корпуса без намордника гуляет во дворе. Да его опасно к другим собакам подпускать», — писала Janina, хозяйка злобной и глупой, как паровоз, таксы.

К сообщению прилагалось смазанное фото Джоя, явно сделанное с большим зумом из окна. Вообще-то он лыбился во всю пасть и флиртовал с сучкой-доберманкой, но на фотке выглядел так, словно вот-вот порвет ее в клочья.

«Яна, ваша Фиба тоже гуляет без намордника, а таксы, между прочим, лидируют в рейтинге самых агрессивных и тупых пород», — ответил я, в последний момент перед отправкой все же удалив «и тупых».

Яну бомбануло на пулеметную ленту из десятка сообщений. Суть заключалась в том, что я мерзкий хам, которого надо изолировать от общества, а собаку усыпить, потому что она опасная. Ничего удивительного, Яна была такой же дурой, как и ее собака. Точнее, наоборот, такой же дурой, как она сама, была ее собака. Кошки — те более автономны и самодостаточны, а вот собаки, за редким исключением, характером копируют хозяев.

Года два назад, купив таксу и появившись с ней на «пятачке», она пыталась строить мне глазки. Раньше я, может, даже и повелся бы: несмотря на зияющую глупость, Яна была достаточно миловидной. Теперь она меня нисколько не интересовала. Зазывные улыбки и потуги на беседы продолжались, но когда Джоя начала выводить Ева, отношение Яны ко мне резко изменилось. И эта вот атака в чате была далеко не первой.

Она продолжала бесноваться, ее поддержали подружки — хозяйки таких же мелких безмозглых шавок. Казалось, из окон за мной наблюдает весь дом. Джой резвился уже минут сорок — хватит на сегодня. Свистнув, я подозвал его, подцепил на поводок и повел к парадной.

Что-то словно подтолкнуло сзади. Обернулся, глянул вверх — на пятый этаж первого корпуса. Марта стояла у окна и с улыбкой смотрела на меня. Для разнообразия одетая. За эту неделю я увидел ее впервые.

Наверно, тоже читала чат, поэтому и тащится.

Еве, к счастью, хватило ума по поводу «ночного свидания» не обострять, но особо я не обольщался. Вспышки ее ничем не мотивированной ревности стали уже обыденностью. Терпел, наверно, только потому, что они не перерастали в скандалы. Сама придумала, сама надулась, сама сдулась обратно. Особенно умиляли претензии, что у меня шуры-муры с мамашами пациентов. Страшно подумать, что было бы, будь я не детским врачом, а взрослым. Хотя в этом случае мы с ней точно не познакомились бы.

Узнав, что я детский хирург, люди почему-то думали, будто у меня своих как минимум три штуки. И в педиатричку я наверняка поступил потому, что обожаю детей — ну как же иначе? А когда узнавали, что детей у меня нет, равно как и особой любви к ним, страшно удивлялись. Или даже возмущались: ну как так можно — лечить детей и не любить их? Ева тоже удивлялась. И даже подозревала в детоненавистничестве, потому что я не горел желанием размножаться.

На самом деле к детям я не испытывал ни любви, ни нелюбви. Все они были просто пациентами. Причем пациентами особой сложности, поскольку толком не могут изложить свои жалобы, кроме «болит тут», плохо терпят боль, да и других проблем с ними предостаточно.

Я вырос в сугубо медицинской семье, где врачами были все, на протяжении как минимум пяти поколений. Можно сказать, династия. То, что называют медицинским цинизмом или профдеформацией, впитал с детства. «Гражданским» кажется ужасным, что врач не испытывает любви к пациентам. На самом деле излишняя эмпатия лупит по психике и ведет к быстрому выгоранию. У хорошего врача ее должно быть ровно столько, чтобы сочувствовать и помогать. Я сочувствовал и хотел помогать. Взрослому или ребенку — без разницы.

В год моего окончания школы ЕГЭ стал обязательным. Я подал документы во все питерские медицинские вузы, но на бюджет прошел только в Мечникова, который по старой памяти называли СанГигом и относились с известной долей пренебрежения, и в педиатричку, которую и выбрал.

Если покопаться, историй на тему «я с яслей мечтал стать хирургом, педиатром, онкологом, венерологом, нужное подчеркнуть» минимум. Нет, конечно, есть те, которые выбирают специализацию на первом курсе, а потом прошибают лбом стены или имеют возможность заплатить, но в большинстве идут туда, куда могут поступить, особенно с тех пор, как отменили интернатуру.

Мне каким-то чудом удалось пробиться в детскую хирургическую ординатуру знаменитого «Алмазника»[1] со специализацией по кардио, хотя никогда особых мечтаний в эту сторону не было. Хирургом, как дед и брат, — да, пожалуй. Кардио? Ну пусть будет кардио. А дальше — прямой наводкой в многопрофильную клинику, владельцем которой был отец, главврачом мать, а заведующим хирургическим отделением старший брат. Династия так династия.