Глава 15

Тайлер

Звук разбитого стекла будит меня. Резкий химический запах заставляет меня поморщиться. Алекс уронил пробирку. Пытаюсь сесть – и тут же жалею об этом. Каждый сантиметр тела отзывается болью. Рёбра горят огнём.

– Чёрт, прости, разбудил тебя, – Алекс появляется в дверном проёме, вытирая руки. Его волосы в полном беспорядке, а под глазами залегли тёмные круги. – Который час? – хрипло спрашиваю я.

– Почти шесть вечера, – отвечает он, подходя ближе. – Ты проспал почти четырнадцать часов.

Я моргаю, осознавая информацию. Четырнадцать часов? Последнее, что я помню – как упал на этот диван, разбитый и измученный.

– Как ты себя чувствуешь? – Алекс садится рядом и внимательно осматривает мои повязки.

– Как будто меня переехал грузовик, – морщусь я, когда он начинает осторожно ощупывать мои рёбра. – Или точнее, внедорожник Колтона.

– Мне нужно заменить повязки. И я всё-таки настаиваю на рентгене.

– Потом, – отмахиваюсь я. – Сначала расскажи, что ты нашёл.

Алекс на секунду задумывается, затем берёт со стола медицинскую сумку и начинает доставать бинты.

– Я сделал первый опытный образец, – говорит он, аккуратно снимая старую повязку с моей груди. Я сжимаю зубы от боли. – Пока только в виде микстуры.

– Ты не шутил вчера? – в моём голосе звучит надежда.

– Я никогда не шучу о своих исследованиях, – серьезно отвечает он. – Слушай, у тебя действительно сломаны рёбра. Два точно, может быть три. Я могу сделать тугую повязку, но тебе нужен врач.

– Позже, – я морщусь, когда он начинает туго бинтовать мою грудь. – Расскажи о препарате.

Алекс вздыхает, понимая, что я не отстану.

– Это комбинация блокатора окситоцина, модифицированного антагониста дофаминовых рецепторов и экспериментального соединения, над которым я работал последние два года, – объясняет он, продолжая моя работу. – В теории, это должно подавить эмоциональное влечение и обсессивные мысли, связанные с конкретным объектом привязанности.

– На английском? – прошу я.

– Это должно притупить чувства к Николь, – говорит он прямо. – Но, Тайлер, я должен предупредить. Это абсолютно экспериментальная разработка. Я не знаю всех побочных эффектов. Мы говорим о серьёзном вмешательстве в работу мозга.

Я смотрю на него долгим взглядом.

– Мне похрен на побочные эффекты, – говорю я решительно. – Просто дай мне это.

Алекс заканчивает с повязкой и помогает мне надеть чистую футболку, которую он принёс из дома.

– Ладно, – наконец соглашается он. – Но мы будем фиксировать все эффекты. И если я скажу «стоп» – значит, всё, никаких споров.

Я киваю, готовый согласиться на любые условия.

Алекс уходит и возвращается с маленькой пробиркой, наполненной жидкостью странного голубоватого оттенка.

– Выпей всё, – говорит он, протягивая пробирку. – И постарайся не думать о ней в течение как минимум часа. Попытайся отвлечься.

Я беру пробирку, мои руки слегка дрожат. Это действительно шанс? Или я окончательно сошёл с ума? Но ведь хуже, чем сейчас, уже быть не может.

– За свободу, – произношу я и выпиваю содержимое одним глотком.

Жидкость на удивление не имеет вкуса, только лёгкое покалывание на языке. Я возвращаю пустую пробирку Алексу.

– И что теперь?

– Теперь мы ждём, – отвечает он, доставая небольшой планшет. – И записываем всё, что ты чувствуешь.

Первые десять минут ничего не происходит. Я просто сижу, стараясь не думать о Николь, что, конечно же, заставляет меня думать только о ней.

Затем, примерно на пятнадцатой минуте, я чувствую странное тепло, разливающееся по всему телу. Это не неприятное ощущение, скорее как после глотка хорошего виски.

– Тепло, – говорю я Алексу, который моментально записывает это.

– Что-то ещё?

– Пока нет.

На двадцатой минуте тепло сменяется лёгким покалыванием в конечностях. Словно мягкие электрические импульсы пробегают по нервным окончаниям.

– Руки покалывает, – сообщаю я, наблюдая, как Алекс записывает и это.

Тридцать минут. Внезапно мои зрачки расширяются – я вижу это в маленьком зеркале, которое Алекс подносит к моему лицу. Цвета становятся ярче, звуки чётче.

– Боже, это как… – я не могу подобрать слова.

– Повышенная сенсорная чувствительность, – комментирует Алекс. – Интересно.

Сорок пять минут. Меня накрывает волной эйфории. Я начинаю смеяться без причины. Всё кажется забавным, даже сломанные рёбра.

– Я думаю, это дофаминовый выброс, – говорит Алекс, наблюдая за мной. – Это должно быть временно.

Час. Эйфория сменяется внезапным приступом тревожности. Я вскакиваю и начинаю ходить по комнате, несмотря на боль.

– Что-то не так, что-то не так, – бормочу я.

– Тайлер, сядь, – твёрдо говорит Алекс. – Это нормальная реакция. Препарат перестраивает нейронные связи.

Я задыхаюсь от внезапной паники, но стараюсь следовать указаниям друга. Сажусь обратно на диван, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Полтора часа. Тревожность сменяется странным оцепенением. Я словно наблюдаю за собой со стороны. Все эмоции приглушены, словно я смотрю кино о своей собственной жизни.

– Я не чувствую… ничего, – медленно произношу я. – Это странно.

Два часа. Оцепенение проходит, и я чувствую себя почти нормально. Только странное ощущение пустоты там, где раньше была боль от мыслей о Николь.

– Попробуй подумать о ней, – предлагает Алекс.

Я вызываю в памяти образ Николь. Её лицо, её смех, тот момент, когда она сказала, что любит меня. Ничего. Только сухие факты, словно я читаю описание незнакомого человека.

– Ничего, – отвечаю я, удивлённо моргая. – Я помню всё, но… нет эмоций.

Алекс кивает, записывая мои слова.

– Препарат работает лучше, чем я ожидал. Но я почти уверен, что это временный эффект. Нам нужно будет повторить приём через 24-48 часов.

Я встаю, чувствуя странную лёгкость, несмотря на физическую боль.

– Мне нужно домой, – говорю я. – Нужно привести себя в порядок.

Алекс не спорит, но настаивает на том, чтобы отвезти меня. Всю дорогу он наблюдает за мной, время от времени задавая вопросы. Моё состояние стабильно. Физическая боль осталась, но эмоциональная… исчезла.

Когда мы приезжаем к моей квартире, Алекс помогает мне подняться на лифте и доходит до двери.

– Я позвоню тебе через два часа, – говорит он. – Если почувствуешь что-то странное или тревожное – немедленно звони.

Я киваю и захожу в квартиру. Всё кажется смутно знакомым, но странно отстранённым. Словно я вернулся в дом, где жил много лет назад. Воспоминания есть, но они больше не несут эмоциональной нагрузки.

В прихожей я замечаю белый конверт. Поднимаю его, открываю.

Внутри записка, написанная аккуратным почерком Николь:

Тайлер,

Я не могу больше продолжать эти отношения. То, что было между нами, было ошибкой. Я вернулась к прежней жизни. Забудь меня. Пожалуйста, не пытайся связаться со мной. Это только сделает больнее нам обоим.

Прости. Так будет лучше.

Николь

Перечитываю записку дважды, ожидая почувствовать что-то – боль, гнев, отчаяние. Ничего. Словно читаю заметку о погоде. Она бросила меня. Ушла. И мне… всё равно.

Медленно складываю записку и кладу обратно в конверт. Иду на кухню, достаю бутылку виски. Наливаю стакан, отпиваю глоток.

Вкус есть, но удовольствия нет. Как и боли от воспоминаний.

Ставлю стакан на столешницу и смотрю в окно на огни города. Подхожу к зеркалу в гостиной и всматриваюсь в свое отражение. Разбитая губа, синяк под глазом, но взгляд… пустой. Спокойный. Свободный.

– Оно работает, – произношу я вслух, слушая, как мой голос звучит в пустой квартире. – Чёртов препарат действительно работает.

Я должен чувствовать радость или облегчение. Но не чувствую ничего. И это, наверное, самое странное ощущение в моей жизни – полное отсутствие эмоций. Я свободен от Николь, но и от всего остального тоже.

Разбитый телефон, который я нашёл в кармане, вдруг оживает. Звонок от Алекса.

– Ты как? – спрашивает он.

– Нашёл записку от Николь, – отвечаю я ровным голосом. – Она меня бросила.

– И? – в его голосе слышна тревога.

– И ничего, – я пожимаю плечами, хотя он не может этого видеть. – Мне всё равно, Алекс. Абсолютно всё равно.

Длинная пауза на другом конце.

– Это… именно то, чего ты хотел, верно? – неуверенно спрашивает он.

Я смотрю на записку Николь, пытаясь вспомнить, какой она была для меня ещё вчера. Центром вселенной. Смыслом существования. А сейчас?

– Да, – отвечаю я. – Именно то, чего я хотел.

Но где-то глубоко внутри, словно слабый отголосок эха, звучит тихий вопрос: а что если цена свободы от одной эмоции – все остальные чувства?

Закончив разговор с Алексом, я смотрю на часы – почти восемь вечера. Несмотря на физическую боль и сломанные рёбра, разум остаётся удивительно ясным. Открываю холодильник – пусто, кроме пары яиц и заветрившегося сыра. Точно, я не был дома почти два дня.

Заказываю доставку еды через приложение. Выбираю лапшу с курицей из ближайшего китайского ресторана – привычное блюдо для вечеров, когда мы с Николь… Стоп. Я осознаю, что только что подумал о ней, и жду привычного укола боли. Ничего. Только сухое воспоминание.

Пока жду доставку, принимаю душ, стараясь не мочить повязки. Собираю вещи для больницы – Алекс прав, мне нужно проверить рёбра. Перед выходом вижу фотографию, которую раньше прятал от себя. Это мы с Николь. Смотрю на её улыбку, на своё счастливое лицо, а внутри – пустота.

Странно наблюдать за собой со стороны, словно я смотрю фильм о собственной жизни.

***

Следующее утро встречает меня странным ощущением – отсутствием привычной тревоги. Обычно я просыпался с мыслями о Николь, проверял телефон в надежде на сообщение от неё. Сегодня я просто встаю, принимаю обезболивающее, которое выписал мне вчера врач в частной клинике, и готовлю кофе.

Доктор не поверил моей байке о падении с лестницы – три перелома ребер говорили сами за себя. Но рецепт выписал, не задавая лишних вопросов. Профессиональная этика.

В 9:30 я уже в офисе. Секретарша Дженни смотрит на меня круглыми глазами, когда я прохожу мимо стойки.

– Боже, мистер Коулман, что с вами случилось?

– Неудачное падение, – отвечаю я спокойно. – Дженни, свяжись с управляющим банком и договорись о встрече сегодня. И перешли мне все документы по налоговой проверке.

Она моргает, явно удивленная моим деловым тоном.

– Конечно, сейчас всё сделаю.

В своём кабинете я погружаюсь в работу. Странно, насколько более продуктивным я стал без постоянных отвлекающих мыслей о Николь. Просматриваю документы, делаю звонки, решаю вопросы, которые откладывал неделями.

В полдень приходит сообщение от Алекса: "Как самочувствие? Побочные эффекты?"

Я отвечаю: "Всё нормально. Был в больнице, три перелома. Работаю."

К двум часам я встречаюсь с представителями налоговой службы. Оказывается, всё не так страшно, как выглядело изначально. За полчаса мне удаётся урегулировать большинство вопросов и договориться о графике выплат по незначительным штрафам.

– Мы ожидали большего сопротивления, мистер Коулман, – говорит главный инспектор, собирая бумаги. – Рады, что вы решили сотрудничать.

Я понимаю, что ещё неделю назад был бы в ярости, подозревая в этой проверке руку Колтона. Сейчас мне просто всё равно. Я вижу проблему и решаю её, без эмоций.

Когда инспекторы покидают офис, я возвращаюсь к чертежам. Работаю молча, сосредоточенно, как автомат. Цифры, линии, расчеты – все это кажется единственной реальностью, которая имеет смысл. Остальной мир размыт, словно в тумане. Боль между лопаток нарастает от неподвижности, но я не встаю, не разминаюсь. Просто продолжаю чертить.

Так проходят часы, пока резкий звук шагов не нарушает тишину.

– Что, мать твою, с тобой случилось? – голос Криса врывается в моё сознание.

Поднимаю голову от чертежей медленно – любое резкое движение отдается болью между лопаток. Крис стоит в дверях, его обычно веселое лицо перекошено от шока. Глаза расширены, рот приоткрыт – будто увидел покойника.

– Привет, Крис. – Голос звучит ровно, почти безразлично. Даже самому странно слышать эту мертвую интонацию.

– Серьезно? – Он делает шаг вперед, и я слышу, как скрипят его кроссовки о линолеум. – "Привет, Крис" – это все, что ты можешь сказать? Тебя что, танком переехали?

Опускаю взгляд обратно на проект офисного здания. Линии размывается перед глазами – концентрироваться трудно, мысли разбегаются как ртуть.

– Упал с лестницы. Бывает.

– Упал с лестницы, – повторяет он, растягивая каждое слово. Подходит ближе, и я чувствую его взгляд на своей макушке. – И поэтому исчезал два дня? Телефон не брал? Я, блядь, уже думал, что тебя в морг увезли!

– Телефон разбился.

Ложь слетает с языка легко, без усилий. Когда я успел стать таким искусным лжецом?

Крис обходит стол, опускается в кресло напротив. Его джинсы шуршат о кожаную обивку. Скрещивает руки на груди – классическая поза "сейчас я тебя раскушу".

– Тайлер, мы дружим пятнадцать лет. – Он наклоняется вперед, локти на колени. – Я видел тебя пьяным, влюбленным, злым и депрессивным. Но таким… пустым – никогда.

«Пустым». Точное слово. Внутри действительно пустота – не больно, не грустно, просто ничего. Как выключенный телевизор.

– Это из-за Николь? – Произносит ее имя осторожно, будто боится, что я взорвусь.

Жду реакции. Боль, злость, тоску – что угодно. Но внутри по-прежнему тишина.

– Николь больше нет в моей жизни.

– И ты… нормально это переносишь?

– Абсолютно.

Крис откидывается в кресле, трет лицо ладонями. Сквозь пальцы бормочет:

– Вот теперь я окончательно понял – с тобой что-то серьезно не так. Неделю назад ты готов был ради нее на луну слетать. Отменял важные встречи, забывал про дедлайны, говорил о ней как о восьмом чуде света. А теперь – "абсолютно нормально"?

Пожимаю плечами. Простое движение, но правое плечо вспыхивает болью – там глубокий синяк от удара кулаком.

– Люди меняются.

– Не настолько быстро! – Крис хлопает ладонью по подлокотнику. – Ты выглядишь как зомби из фильма ужасов. И ведешь себя соответственно.

Хочу ответить что-то едкое, но внезапно мир начинает плыть. Сначала легкое головокружение, потом волна жара прокатывается по телу от затылка до кончиков пальцев. Рубашка прилипает к спине от пота. В горле пересыхает так, что сглотнуть больно.

Крис превращается в размытое пятно. Его голос доносится словно из-под воды:

– Тайлер? Эй, с тобой все нормально?

Хватаюсь за край стола. Дерево прохладное, реальное – за него можно зацепиться, чтобы не провалиться в темноту, которая подкрадывается с краев зрения.

– Тайлер? – голос Криса словно доносится через толщу воды, искаженный и далекий.

Пот выступает на лбу крупными каплями, скатывается к вискам. Рубашка прилипает к груди липкой пленкой. Желудок сжимается в тугой узел, потом резко разжимается – волна тошноты поднимается к горлу. В ушах начинает нарастать высокий писк, как у старого телевизора.

«Дерьмо. Не сейчас. Только не при Крисе».

Сжимаю край стола так сильно, что костяшки белеют. Дерево врезается в ладони – острая, реальная боль, за которую можно зацепиться.

– Я… – Слова рассыпаются во рту, как песок. Комната начинает медленно поворачиваться вокруг своей оси.

– Мать твою, да ты же весь серый! – Крис срывается с места, кресло со скрежетом откатывается назад.

Его шаги по полу звучат как удары молота. Он обходит стол, и я чувствую тепло его тела рядом с собой. Запах его одеколона – что-то свежее, цитрусовое – бьет в нос, усиливая тошноту.

«Держись. Еще немного. Не показывай слабость».

Но тело не слушается. Желудок выворачивается наизнанку с такой силой, что я сгибаюсь пополам. Кислый вкус желчи обжигает горло.

– Твою же мать! – Крис отскакивает, потом тут же возвращается, хватает меня за плечи. – Всё, финиш, вызываю скорую!

Телефон уже в его руке, большой палец зависает над экраном.

– Нет! – Хватаю его запястье. Пальцы дрожат, но сжимаю крепко. – Не скорую.

– Ты спятил? Тебя сейчас вырвет кишками!

– Позвони… – Голова кружится так, что приходится закрыть глаза. – Алексу.

– Алексу? – В голосе Криса смесь паники и недоумения. – Причём здесь Алекс? Тебе нужен врач.

Звон в ушах становится оглушительным. Крис что-то говорит, но слова превращаются в невнятное бормотание. Его лицо расплывается, как акварель под дождем.

– Скажи ему… – Последние силы уходят на то, чтобы произнести слова четко. – Препарат… побочка…

«Алекс поймет. Он знает, что со мной происходит».

Мир наклоняется под странным углом. Крис мечется рядом, тыкает в экран телефона, его голос становится все тише и дальше:

– Алло? Алекс? Тут Тайлер… Да, с ним что-то не то… Он сказал про какой-то препарат…

Последнее, что я вижу – испуганные глаза Криса, отражающие свет настольной лампы. Потом темнота накрывает меня, мягкая и беззвучная, как черное одеяло.

***

Сознание возвращается ко мне отдельными фрагментами. Сначала звуки – мерное гудение приборов, отдаленные голоса, спорящие на повышенных тонах. Затем тактильные ощущения – прохладная поверхность под моей спиной, игла капельницы в вене. И наконец, запахи – антисептик, металл, тот особый стерильный аромат медицинских учреждений.

– Он приходит в себя, – произносит знакомый голос Алекса где-то справа от меня.

Открываю глаза. Мир медленно обретает четкость. Я снова в подвальной лаборатории Алекса, лежу на той же медицинской кушетке. Моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Надо мной нависают два лица – встревоженное Алекса и откровенно разъяренное Криса.

– Какого черта здесь происходит? – это первое, что я слышу от Криса, когда он видит, что я очнулся. – Тайлер, ты в своем уме?

Алекс проверяет мои зрачки маленьким фонариком, затем измеряет пульс.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он профессиональным тоном.

– Словно меня пропустили через мясорубку, – мой голос хриплый, горло саднит. – Что произошло?

– Сильнейшая вегетососудистая реакция, – отвечает Алекс. – Скачок давления, тахикардия, обезвоживание. Твой организм отреагировал на препарат сильнее, чем мы предполагали.

– Препарат? – Крис переводит взгляд с меня на Алекса. – Так вот что это такое? Ты проводишь на нем какие-то эксперименты?

Алекс игнорирует его, продолжая осмотр.

– Сколько времени я был без сознания? – спрашиваю я.

– Почти два часа, – отвечает Алекс. – Крис позвонил мне сразу, как ты отключился. Мне пришлось объяснить ему ситуацию, чтобы он помог доставить тебя сюда, а не в больницу.

Крис наконец не выдерживает и с силой ударяет кулаком по металлическому шкафу. Звук эхом разносится по лаборатории.

– "Объяснить ситуацию"? – его голос дрожит от едва сдерживаемой ярости. – Ты ничего не объяснил! Я приезжаю по этому адресу с бессознательным другом, которого рвет желчью, а попадаю в какую-то подпольную лабораторию к человеку, утверждающему, что он нейрофармаколог!

Я медленно сажусь, чувствуя, как кружится голова. Алекс подает мне стакан воды с электролитами.

– Крис, я могу всё объяснить, – говорю я, делая глоток. Жидкость приятно охлаждает пересохшее горло.

– О, я уже понял достаточно, – Крис скрещивает руки на груди. – Тебя избили до полусмерти, а ты вместо нормальной больницы обратился к этому… – он кивает в сторону Алекса, – который накачивает тебя какими-то экспериментальными препаратами.

Я смотрю на Алекса, ожидая его реакции, но он невозмутимо продолжает проверять показания мониторов, к которым я подключен.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, Тайлер? – Крис делает шаг ко мне. – Например, о том, что это не "падение с лестницы"? Что тебя избили, судя по характеру травм, несколько человек? Или о том, что ты принимаешь неизвестное вещество от этого человека?

Я глубоко вздыхаю, морщась от боли в ребрах.

– Присядь, пожалуйста. История длинная.

Крис нехотя опускается на стул. Я начинаю рассказ с той встречи в баре, когда увидел Николь. Крис слушает, не перебивая, его лицо то бледнеет, то краснеет. Когда я дохожу до момента избиения в лесу, он вскакивает.

– Какого черта, Тайлер? Почему ты не обратился в полицию? Не позвонил мне?

– Я не мог, – качаю головой. – Колтон слишком влиятелен. Что бы я доказал? Они бы вывернули всё так, что я бы оказался виноват.

Крис снова садится, проводя рукой по лицу.

– Ладно, это я еще могу понять. Но что насчет… – он кивает на капельницу, – этого?

Я переглядываюсь с Алексом. Тот кивает, давая мне понять, что я могу всё рассказать.

– После избиения я был в ужасном состоянии. Не только физически, но и… – я запинаюсь, подбирая слова, – эмоционально. Я не мог думать ни о чем, кроме Николь. Каждая мысль о ней причиняла боль. Это было похоже на одержимость, на болезнь.

Алекс подходит к нам, вытирая руки антисептической салфеткой.

– Препарат, который я дал Тайлеру, – это экспериментальное средство, над которым я работаю последние два года, – говорит он. – Оно воздействует на определенные участки мозга, регулирующие обработку эмоций. Если говорить простыми словами, оно позволяет временно отключить эмоциональную составляющую воспоминаний, сохраняя саму информацию.

– Что? – Крис смотрит на него так, словно Алекс только что признался в колдовстве. – Это звучит как сюжет научно-фантастического фильма.

– Тем не менее, это реальность, – спокойно отвечает Алекс. – Я разработал этот препарат для лечения посттравматического стрессового расстройства и патологической эмоциональной зависимости. Тайлер вызвался стать добровольцем для испытаний.

Крис снова вскакивает.

– Добровольцем? Он был в отчаянии! Ты воспользовался его состоянием!

– Я сам принял решение, – твердо говорю я, пытаясь сгладить конфликт. – Алекс предупредил меня о возможных рисках. Я подписал все необходимые документы.

– Документы? – Крис горько усмехается. – Ты должен понимать, что такие документы не стоят бумаги, на которой они напечатаны! Это неодобренный препарат! Это незаконно!

– На самом деле, – вмешивается Алекс, – препарат находится в стадии доклинических испытаний. Все исследования зарегистрированы в FDA, просто мы еще не дошли до фазы официальных клинических испытаний на людях.

– То есть ты признаёшь, что используешь моего друга как подопытную крысу? – Крис делает шаг к Алексу, его кулаки сжаты.

Я поднимаю руку, останавливая их обоих.

– Послушай, Крис, я понимаю твоё беспокойство. Но препарат действует. Я впервые за долгое время могу нормально мыслить. Могу работать, не отвлекаясь на мысли о Николь каждые пять минут. Я больше не чувствую той разрушительной ревности, того отчаяния.

Крис долго смотрит на меня, в его глазах смешиваются гнев и искреннее беспокойство.

– То есть ты теперь просто… ничего не чувствуешь к ней? – спрашивает он недоверчиво.

– Я помню всё, что между нами было. Помню, что любил её. Но эмоциональной привязки больше нет. Это просто воспоминания, как о фильме, который я когда-то смотрел.

Крис качает головой.

– И ты не видишь в этом ничего страшного? Ты не боишься, что однажды проснешься и вообще ничего не будешь чувствовать? К чему угодно и к кому угодно?

Алекс деликатно откашливается.

– Если позволите, я хотел бы рассказать немного больше о механизме действия препарата, – он дожидается нашего внимания и продолжает. – Препарат воздействует избирательно. Он не блокирует способность испытывать эмоции в целом. Он лишь временно прерывает сильные патологические эмоциональные связи, давая мозгу возможность создать новые, более здоровые нейронные связи в отношении конкретного объекта или воспоминания.

– Временно? – переспрашивает Крис, цепляясь за это слово. – То есть эффект обратим?

– Да, – кивает Алекс. – Без поддерживающей терапии мозг постепенно вернется к прежнему состоянию. Возможно, не так интенсивно, но основной эмоциональный фон восстановится.

Крис переводит взгляд на меня.

– И как долго ты собираешься принимать этот препарат?

Я понимаю, что не думал об этом. В те моменты отчаяния мне было всё равно, я хотел лишь избавиться от боли.

– Я… не знаю, – честно признаюсь я.

– Этот эксперимент может тебя убить, Тайлер! – Крис вновь повышает голос. – Ты видел свою реакцию сегодня! А что, если в следующий раз будет хуже? Что, если ты будешь один? Что, если это приведет к необратимым последствиям?

Его слова падают тяжелым грузом. Я смотрю на Алекса, ища ответа.

– Сегодняшняя реакция действительно была сильнее, чем я ожидал, – признает Алекс. – Но теперь я знаю, как адаптировать дозировку для твоего организма.

– То есть ты признаешь, что это опасно? – настаивает Крис.

Алекс вздыхает.

– Любой экспериментальный препарат сопряжен с рисками. Я не буду этого отрицать. Но я также вижу положительную динамику в состоянии Тайлера. Его мыслительные процессы стали более структурированными, он вернулся к работе, он буквально начал выходить из опасной спирали навязчивых мыслей.

Крис подходит ко мне, кладет руку на плечо.

– Тайлер, я искренне переживаю за тебя. Ты мой друг. Я видел, как ты страдал из-за Николь, но это… – он оглядывается вокруг, – это не выход.

Я накрываю его руку своей.

– Я понимаю твоё беспокойство, Крис. Правда понимаю. И ценю, что ты заботишься обо мне.

– Хорошо, – выдыхает он. – Тогда ты согласен прекратить принимать этот препарат?

Я не отвечаю сразу, чувствуя, как внутри борются две части меня: та, что хочет вернуться к нормальной жизни без боли, и та, что боится неизвестности.

– Мне нужно подумать, – наконец говорю я.

Крис сердито смотрит на Алекса.

– Если с ним что-то случится, я тебя уничтожу, – говорит он с леденящим спокойствием. – У меня достаточно связей, чтобы твоя лицензия, твоя репутация и твоя свобода стали лишь воспоминаниями. Это не угроза, это обещание.

Алекс выдерживает его взгляд, затем просто кивает.

– Я уважаю вашу дружбу. И хочу, чтобы вы понимали – я тоже забочусь о Тайлере, но как врач. Моя цель – помочь ему выбраться из эмоциональной ловушки, не навредив.

Он подходит к столу, достает из ящика небольшой пластиковый контейнер для таблеток и протягивает мне.

– Я стабилизировал формулу препарата, – говорит Алекс, открывая контейнер и показывая содержимое. – Сделал его в виде таблеток-капсул. Теоретически побочных эффектов должно быть значительно меньше. Метаболизация будет более равномерной, что позволит избежать резких скачков концентрации в крови.

Я беру контейнер и изучаю капсулы внутри – небольшие, бело-голубые, с напечатанным кодом.

– Какая дозировка? – спрашиваю я, поворачивая контейнер в руках.

– Одна капсула раз в сутки, желательно с утра, – отвечает Алекс, делая последние заметки в планшете. – Никакого алкоголя в течение минимум 12 часов после приема. И прошу тебя, – он поднимает на меня серьезный взгляд, – если почувствуешь любые необычные симптомы – немедленно свяжись со мной.

Крис смотрит на этот обмен со смесью недоверия и раздражения.

– Ты серьезно собираешься продолжать? – обращается он ко мне.

– Я пока не решил, – отвечаю я, убирая контейнер в карман джинсов. – Но лучше иметь их при себе, чем не иметь.

Алекс отключает последние датчики от моего тела и помогает мне подняться.

– Я бы рекомендовал сегодня отдыхать, – говорит он. – Твой организм пережил сильный стресс. Пей больше жидкости, постарайся хорошо выспаться.

– Об этом не беспокойся, – вмешивается Крис, – я лично прослежу, чтобы он отдыхал.

С помощью Криса я медленно поднимаюсь по лестнице из подвальной лаборатории. Каждый шаг отдается тупой болью в ребрах и голове, но я чувствую, что состояние действительно лучше, чем было несколько часов назад.

– Где твоя машина? – спрашиваю я Криса, когда мы выходим на улицу.

– За углом, – отвечает он, поддерживая меня под локоть. – Сможешь дойти?

Я киваю, и мы медленно движемся по вечерним улицам. Воздух прохладный и свежий после недавнего дождя, это приносит облегчение моему горящему лицу.

– Это безумие, Тайлер, – говорит Крис, помогая мне сесть на пассажирское сиденье его Audi. – Ты ведь понимаешь это?

Я пристегиваюсь, морщась от боли.

– Возможно. Но отчаяние толкает на безумные поступки.

Крис обходит машину, садится за руль и заводит двигатель. Несколько минут мы едем молча, каждый погружен в свои мысли. Уличные фонари мелькают в окне, отбрасывая странные тени на приборную панель.

– Так что насчет Николь? – наконец спрашивает Крис, не отрывая взгляда от дороги. – Ты что, действительно к ней ничего не чувствуешь? Просто мне всё это кажется нереальным.

Я опускаю взгляд на свои руки. На правой – еще не до конца сошли ссадины от драки с охранниками Колтона.

– Да, действительно не чувствую, – отвечаю я. – То есть я понимаю умом, что она была важна для меня. Помню каждый момент, каждое слово. Но эмоциональной связи больше нет.

Это не совсем правда. Последние несколько часов я начал замечать, что некоторые воспоминания о Николь вызывают слабый, но узнаваемый эмоциональный отклик. Как будто действие препарата постепенно ослабевает. Но я решаю не говорить об этом Крису – он только начнет волноваться еще больше.

– И ты не скучаешь по ней? Совсем? – настаивает Крис, бросая на меня короткий взгляд.

– Нет, – качаю головой я. – И это… освобождает.

– Черт, – Крис тихо присвистывает. – Мне всё-таки кажется, что это какая-то форма эмоционального лоботомирования. Не знаю, хороша ли идея буквально стирать свои чувства.

– Я не стираю их, – возражаю я. – Просто… приглушаю. Чтобы иметь возможность жить дальше.

– А что насчет других эмоций? – спрашивает Крис. – Ты вообще что-нибудь чувствуешь?

Я задумываюсь.

– Да. Я злюсь на Колтона, я благодарен тебе за помощь, я раздражаюсь, когда мне задают слишком много вопросов, – добавляю с легкой улыбкой.

Крис фыркает.

– Ладно, намек понял.

Остаток пути проходит в относительном молчании. Когда мы подъезжаем к моему дому, Крис настаивает, что проводит меня до двери.

– Точно не хочешь, чтобы я остался? – спрашивает он, когда я открываю дверь квартиры. – Могу переночевать на диване, просто чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– Нет, со мной все будет хорошо, – заверяю я. – Честно. Я просто приму душ и лягу спать.

Крис колеблется, но потом кивает.

– Ладно. Но если что-то пойдет не так – звони немедленно. В любое время суток. Обещаешь?

– Обещаю.

Мы прощаемся, и я закрываю за ним дверь, прислоняясь к ней спиной. Тишина квартиры обволакивает меня. Я стою так несколько минут, просто наслаждаясь спокойствием, затем иду в ванную.

Зеркало отражает мое осунувшееся лицо с синяками, которые теперь приобрели желтоватый оттенок. Я смотрю на себя и не узнаю человека по ту сторону стекла. Кем я стал? Что я делаю со своей жизнью?

Приняв душ, я возвращаюсь в гостиную, заворачиваюсь в халат. В поисках телефона я проверяю карманы куртки и натыкаюсь на что-то бумажное. Записка Николь.

Я медленно разворачиваю смятый листок. «Я вернулась к прежней жизни. Забудь меня».

Эти шесть слов, написанные ее аккуратным почерком. Я перечитываю их снова и снова, ожидая привычного отсутствия реакции.

Но вдруг что-то меняется. Словно щелкает невидимый переключатель.

В моей голове начинают вспыхивать образы – яркие, мучительно детальные. Николь с другими мужчинами. Николь в дорогом белье. Николь, принимающая деньги за секс. Руки, касающиеся ее тела. Губы, целующие ее шею. Николь, стонущая под чужими мужчинами.

Словно случайные фрагменты из порнографии или мои больные фантазии, но эти образы обрушиваются на меня лавиной. И вместе с ними приходит боль – острая, сжигающая внутренности, невыносимая. Ревность, которую я никогда раньше не испытывал.

– Нет! – кричу я вслух, сжимая виски руками. – Нет, нет, нет!

Я разрываю записку на мелкие клочки, но образы не исчезают. Они становятся лишь ярче, отчетливее. Их сопровождает ощущение беспомощности, унижения, предательства. Чем больше я пытаюсь их прогнать, тем сильнее они впиваются в мой мозг.

С диким ревом я смахиваю со стола все вещи. Лампа с грохотом падает на пол, разлетаются книги, бумаги, кружка разбивается на осколки. Я хватаю подушку с дивана и швыряю ее через всю комнату, затем переворачиваю журнальный столик. Разрушение приносит секундное облегчение, и я продолжаю. Книги с полок летят на пол, картина срывается со стены, стул опрокидывается.

Мое дыхание частое, поверхностное. Во рту пересохло. Перед глазами все еще стоят эти мучительные картинки. И я понимаю, что не смогу жить с этим.

Трясущимися руками я достаю из кармана контейнер с капсулами, который дал Алекс. Вытряхиваю одну на ладонь, затем иду на кухню, наливаю воды из-под крана и проглатываю таблетку.

Опираюсь руками о кухонную столешницу, пытаясь восстановить дыхание. Пот стекает по вискам. Когда оно подействует? Когда это прекратится?

Достаю телефон и пишу Алексу: "Выпил еще одну таблетку. Начались галлюцинации. Образы Николь с другими мужчинами. Невыносимая ревность. Это нормально?"

Отправив сообщение, я медленно сползаю по кухонному шкафу на пол. Закрываю глаза, но это не помогает – образы преследуют меня даже в темноте.

Что, если препарат перестал действовать? Что, если эта боль теперь навсегда? Что, если я никогда больше не буду прежним?

Звук входящего сообщения заставляет меня вздрогнуть.

Ответ от Алекса: «Должна подействовать в течении 40 минут».