Ты найдёшь лучше

Самые сложные решения принимаются спонтанно©

Ника

Светлая больничная палата. Открываю глаза смутно представляя сколько прошло времени с последнего реального воспоминания. Скорая, передвижение сюда, манипуляции — всё как во сне. Помню и не помню. Кадры. Вспышки. Открывала глаза и проваливалась во тьму. Видела свет и вновь всё гасло. Меня о чём-то спрашивали. Кажется, я что-то пыталась ответить… Или, вновь, это всё просто кажется?

Я помню как думала о Стасе. Много. Помимо своей воли. Даже в таком состоянии. Представляла его реакцию. Думала.

— Родная моя, — не сдерживая слёз шепчет мама. Гладит по щеке дрожащей рукой. Гладит. И улыбается.

— Прости, — пытаюсь сказать, а из горла доносится невнятный хрип.

Язык сам не свой. Глотка пересушена. Грудь ощутимо стянута корсетом или эластичным бинтом. Значит перелом. Один или несколько. Голова трещит. Возможно приложилась тоже. Правая рука зафиксирована лангеткой. Вывих. С порывами было бы хуже. Ладони… Даже не берусь смотреть и пытаться поднять к глазам. Щипят. Колют. А в вену вставлен катетер.

Мажу взглядом, слыша объяснения мамы:

— Это обезболивающее. Предыдущее закончило действие. Сейчас тебе станет получше.

Молча. Киваю. К груди ведут провода, датчики. Сбоку экран на котором зафиксирована вся жизнедеятельность. Давление. Сердце. Бросаю знающий взгляд: норма. Любой спортсмен знаком с травмами. Любой. Их уже не боится.

Мама подносит к губам стакан с силиконовой трубочкой.

— Попей. Врач сказал, что лекарства слишком сушат.

— Я нормально, — успокаиваю, совершая глоток. Веки клонит вниз. Ресницы так и тянет друг к другу, чтобы сомкнуться.

— Спи, Никуш, — выводит обеспокоенный родной голос. — Поговорим позже.

Прикрываю глаза и чеканю безоговорочно. Вкладываю в эту фразу все силы. Чтобы уяснили и приняли к сведению. Чтобы мама передала по цепочке, и с подобными вопросами ко мне больше не лезли.

— Я не буду ничего обсуждать. Ни с кем.

Пауза. Тишина, корой мешают навязчивые мысли. Они касаются всего подряд. И, конечно, Бероева.

— Как скажешь, родная, — вздыхает мама с примесью горечи.

Прилагаю усилия, чтобы открыть глаза. Цепляю взглядом её лицо — она вновь улыбается. Как-то отчаянно искренне. Будто не веря происходящему:

— Главное ты жива и здорова, — подытоживает мой серьезный посыл.

— «Почти» — хмыкаю про себя. Хмурюсь и кривлюсь от простреливающей боли. Рёбра. С обеих сторон. Верхнее и ближе к центру. Или нижнее. Сейчас не особо понятно.

Мама не оставляет эти эмоции без внимания. Проговаривает тише, размереннее, словно отчитывается о прошедшем мимо меня:

— Врач просил задержаться здесь на неделю. Организм молодой, регенерация тканей при должном лечении пройдет достаточно быстро. Папа решает вопросы с полицией. Ребята уже были. Врач разрешил ночью присутствовать лишь одному…

— Сколько времени? — освещение затемнено. Окна зашторенные. Этот вопрос гложет своей непонятностью. Был ли Стас? Конечно же не был. Я всё пытаюсь себя убедить… Обелить для себя чужие поступки. И не могу. Не выходит.

— Почти полночь, родная, — пожимает плечами мама. Ты была не в сознании. С нами и не с нами. Это палата противошоковой терапии. Врач уверил, что всё позади и ты быстро придёшь в норму.

— Да, — с трудом растягиваю губы в улыбке. Но тяну уголки выше. Для неё. Лично. — Быстро приду в форму. Как обычно.

— Милая, на счёт Академии…, — начинает мама уклончиво. Подбирает слова, хотя меня больше волнует полиция и объявления папы.

— Забей, — прошу менее сдержанно. — Будем считать, что мне не понравилось там учиться.

— Мы найдём лучше, — уверяет она, а дыхание стоит и вибрирует. Молча киваю. Кривлюсь. Закрываю глаза.

— И ты найдёшь лучше, — дополняет мама, как между делом. — Бероев не тот, кто оценит такие поступки. Выпендрежник. Привык брать желаемое в любых количествах и без спроса. Весь в отца.

— Мам, я не буду…

— Прости, родная, — перебивает и тянется губами к щеке. — Я нечаянно. Вырвалось. Ты права — это не стоит нашего обсуждения. Всё наладится. Отдыхай. Спи. Я рядом.

— Спасибо.

Зажимаю губы до боли. Другой физической нет. Лекарство начало действовать. Хоть вставай и доказывай всем, что ты в норме. А моральная боль вновь накрывает плотным куполом, под приспущенными веками. Тянет взвыть или начать стонать. Долго. Тягостно. Пока вся, вместе с криком не выйдет.

Стас… Мой телефон остался глубоко под водой, но память бережно хранит каждую цифру твоего номера. Достаточно ли во мне силы воли, чтобы не воспользоваться этими знаниями, не расчехлить человеколюбие и не поддаться бушующим чувствам?

Ведь, не смотря ни что… люблю. Вопреки всем доводам разума и замкам, которые навешиваю на своё сердце. Люблю. И не представляю, как выкинуть из памяти все наши моменты. Эмоции. Разговоры. Улыбки. Совместные ночи. Бесчисленное количество поцелуев. Взять. Разом. Собрать как ненужный хлам и выкинуть… Невозможно, правда? А заменить впоследствии кем-то другим? Перекроить душу. Сейчас и это кажется мало возможным.

Одно ясно. Отсюда придется уехать. И чем скорее, тем лучше. Мама не выступит «за», следовательно, надо заручиться иными союзниками.

— Отдыхай и не думай, — настоятельно рекомендует она, поглаживая меня по голове. — И не хмурься. В жизни всё переменно. Главное, что жива и здорова.

Стараюсь контролировать мимику, а думается уже с трудом. Лекарство действует. Снотворный эффект тоже чувствуется. Меня заставляют не думать о Стасе.

К лучшему.

— Лёшка будет завтра?

— Обещался сменить меня с утра.

— Отлично, — натужно киваю и всё же слетаю в какое-то подобие медикаментозного сна. Проговаривая заплетающимся языком: — Я по нему очень соскучилась.