Глава 37

Андрей

— Сука… — шиплю сквозь зубы, прижимая пластырь к обработанному шву.

Рана слегка воспалена, ноет и саднит, напоминая о себе при каждом неосторожном движении.

Закидываюсь таблетками, которые прописал мне Чернов, чтобы облегчить боль и снять воспаление. Если бы с ними сочетался алкоголь, я бы накатил вискаря. Но вместо этого я достаю из внутреннего кармана пиджака новую пачку сигарет, открываю ее, выбиваю одну и зажимаю губами фильтр.

Мне необходимо хоть как-то выпустить пар. Вдохнуть терпкую горечь никотина. На какое-то время перестать думать о проблемах, свалившихся на меня вместе с бизнесом Алиева. Перестать думать о покушении на его дочь, хотя бы до утра.

Я не рассчитывал на то, что мне навяжут Злату с ее наследством. У самого крыша едет от собственных дел.

Накидываю обратно рубашку, выхожу из кухни на террасу.

Холодный порыв ветра врезается в лицо, остужая разгоряченную кожу мелкими каплями моросящего дождя. Это бодрит.

Чиркаю зажигалкой, заслоняя пламя ладонью от ветра.

Сигарета прилипает к губам прежде, чем я успеваю зажечь ее.

Затягиваюсь.

Дым обжигает горло. Грудь сковывает жгучий спазм.

Стоит мне вспомнить о дочке Артура, как нервы тут же превращаются в натянутые, искрящие канаты. Настолько сухие и трескучие, что я готов прямо сейчас сорваться вниз, на цоколь, и до рассвета колотить грушу, пока руки, на хрен, не откажут.

— Тебе вискаря плеснуть?

Я напрягаюсь. За спиной раздается приглушенный голос лучшего друга.

Лучшего ли?…

Да хуй его знает. В свете последних событий я уже ни в чем не уверен. Хотя… надежда пока еще тлеет.

— Обойдусь, — бросаю сухо, уставившись в темноту, в очередной раз наполняя легкие до отказа никотином.

Никита, понятное дело, не спит. И как тут уснешь, если пару часов назад устраивал настоящее реалити‑шоу с дочерью Магната?

Дебил…

Думаю об этом, и челюсти сами до скрипа зубов сжимаются, на скулах проступают твердые, как камни, желваки. Сжав ладонь в кулак, перевожу дыхание.

— Что у тебя с дочкой Алиева? — спрашиваю прямо, без намеков. С хуя ли я должен юлить?

— Что ты имеешь в виду? — спокойно уточняет Никита, допивая остатки спиртного из своего стакана.

Я добиваю сигарету и бросаю окурок в сад, потому что пепельницы под рукой не оказывается.

— Ты знаешь, о чем я, — мой голос становится жестче, в упор смотрю на друга тяжелым взглядом, а внутри все рвется в клочья, как на минном поле.

Ошметки летят в разные стороны, под завязку фаршируя меня яростью. Одно неосторожное движение — и зацепит нас обоих. К херам разнесет здесь все! Вплоть до этого дома.

— Мне казалось, что докладывать тебе я должен лишь по вопросам, касающимся ее безопасности, — подходит он ближе и становится лицом к лицу.

— По всем вопросам, Никита, — подчеркиваю я, не разрывая зрительного контакта. — Ты должен докладывать мне по всем, мать твою, вопросам! А не лапать ее в танце! Я позвал тебя ее охранять! Так охраняй! Клеить и подкатывать свои яйца будешь к другим бабам. К Злате не смей!

— Это мое личное дело, — отражает товарищ, держа меня на прицеле своих глаз. Этот навык у него остался со службы. Держать цель на мушке он умеет превосходно. — Ты переходишь черту, брат. Злата тебе не принадлежит. Она взрослая девочка. Уже давно не ребенок.

— Держи от нее свои руки подальше! — срываюсь я, вцепляясь в грудки Горского и дергая его на себя так, что он на мгновение теряет равновесие.

Впервые я не отдаю себе отчета в своих действиях, позволяя инстинктам мной руководить.

Не пойму. То ли сегодняшнее напряжение сжало виски в стальной обруч, то ли из глубины прорвалась собственническая злость.

А может, это данное Артуру обещание — оберегать его дочь и не подпускать к ней никого… даже таких, как я и Ник. Особенно нас, прожженных, хладнокровных волков-одиночек.

— Ты охуел, Темный? Куда тебя несет? — психует Горыныч, стряхивая с себя мои руки.

Сверля друга тяжелым взглядом, я с трудом удерживаюсь, чтобы не врезать ему по челюсти.

— Она взрослая, это так, Ник. Но трогать ее нельзя! — выдаю грубо. В груди жжет от клокочущего гнева и понимания, что мне ее тоже, сука, нельзя!

Злата — девочка-табу.

Она не для нас!

— Не тебе решать, Андрюха, — с гребаным спокойствием заявляет товарищ, опуская на балюстраду стеклянный стакан. Бывали времена, когда Никита давил такие ладонью, превращая их в крошево.

Сегодня он явно в более хорошем расположении духа, чем я.

— Верно. Не мне решать, — отвечаю, утяжеляя тембр до глухого утробного рычания. — Это решение Артура, и я обязан сдержать данное ему слово. Как бы там ни было, на ней поставлен запрет. Учти это, друг, когда в следующий раз протянешь к девчонке руки.

— Брат, давай начистоту? — отряхнув пиджак, друг смотрит подозрительно, как будто я совсем не в себе и наплел ему полную чушь. Проще говоря, в его глазах я выгляжу полным придурком. — У тебя недотрах? Поэтому ты бросаешься на людей?

Я молчу, лишь сверлю Горского тяжелым, холодным взглядом.

Он выдерживает паузу, а потом роняет фразу, которой выносит мне приговор:

— Артура больше нет, — глухим и надтреснутым голосом ввергает меня в шок по второму кругу. — Я не знал, как сказать ей об этом. Тянул вечер, юлил, тупо валял дурака.

— Что значит «нет»? — глотаю подступивший к горлу ком и сжимаю кулаки так, что костяшки хрустят. — Мне нужны доказательства, Ник.

— Они у тебя на столе, в кабинете, — тихо отвечает друг. — Одно из обгоревших тел принадлежит Алиеву. Второе — пилоту. Мои люди участвовали в экспертизе останков, чтобы подтвердить личности. Артур… — Никита замолкает, словно слова застревают в горле. Глаза остро вонзаются в темноту. И только после тяжелого вздоха он глухо продолжает: — Вертолет после крушения превратился в огненный капкан. Артур не смог выбраться. Сгорел заживо…

Я моргаю несколько раз, стараясь уловить суть и стряхнуть оцепенение.

— А Сикорский? — наконец нахожу в себе силы спросить. — Где его правая рука?

— Нашли в маленьком ущелье, неподалеку от места падения винтокрыла, — Горский встречается со мной взглядом. — Все трое погибли, друг. Алиева больше нет. И я в душе не ебу, как сообщить об этом Злате.