Глава 40

Злата

Никогда прежде лето не казалось таким теплым и волшебным. Погода просто отменная. Солнышко заливает луг ярким светом, пестреют цветы, капельки росы на лепестках напоминают россыпь из бриллиантов. Сочная зеленая трава сохраняет еще ночную свежесть. Вокруг царит удивительная тишина, прерываемая лишь трелями птиц.

Луг рядом с домом бабули — это какой-то рай…

Я ступаю по мягкой травке босиком, вдыхаю аромат цветов и счастливо улыбаюсь. Здесь благоухает медуницей, живокостью, купальницей, маттиолой, ромашкой… Повсюду рассыпаны васильки.

Боже, как же я люблю васильки! Ну, о-о-очень-очень люблю!

После амарантов и подсолнухов.

Эти синеокие красавцы завораживают, притягивая взгляд. Они удивительно нежные. И цвет такой… необычный: синий-синий! Васильковый-васильковый!

А еще они бывают нежно-голубыми, белыми, розовыми, желтыми, фиолетовыми и даже темно-бордовыми…

Самых разных оттенков!

В белом сарафане я бреду по лугу, собирая охапку из любимых цветов. Бабушка Ольга машет с крыльца, улыбается и звонко произносит:

— Златка, набери побольше синих, для середины венка!

Я киваю, перебирая стебли. Одни цветы выглядят росло и пышно, другие такие миниатюрные, совсем малютки, будто наивные штрихи детского рисунка. Я вдыхаю их запах…

Господи, какой у них запах… нежный, едва уловимый… с тонкими нотками гвоздики, мяты и лимона…

На деревянной скамейке под раскидистой пахучей яблоней мы с бабушкой плетем венки.

Ее пальцы ловко и уверенно переплетают стебли, мои еще только учатся.

— Ждет? — спрашивает бабуля вполголоса, имея в виду Андрея.

— Ждет, бабуль, — я смущенно улыбаюсь и прячу взгляд за букетом полевых цветов. — Только ты папе не рассказывай о нас… Ему не понравится, что я с Андреем встречаюсь.

— Ну что за глупости, принцесса? — бабушка переводит на меня внимательные, чуть удивленные глаза. Смотрит так нежно, что скрывать правду больше не получается.

— Он — лучший друг моего отца. И он старше меня… Намного старше. Папа не одобрит…

— Ты его любишь? — бабушка берет меня за руку.

— Очень сильно люблю, бабуль, — говорю это, чувствуя, как сердце трепещет в груди.

— Ты счастлива рядом с ним?

Закончив плести венок из васильков, бабушка надевает мне его на голову.

— Конечно счастлива, — подтверждаю я.

— Тогда иди к нему, внучка. Чего ждешь?

Улыбнувшись бабуле, я срываюсь к озеру.

На берегу стоит Андрей. Вьющиеся пряди зачесаны назад и стянуты в аккуратный хвостик на затылке. Он безумно красивый, высокий, в черных брюках, в белой распахнутой на три пуговицы рубашке с закатанными до локтей рукавами. На его крепком запястье сверкают дорогие часы.

Увидев меня, он улыбается, и мое сердце в груди начинает биться еще быстрее, еще громче обычного.

— Хороший венок, принцесса, тебе идет, — говорит он, когда я подхожу ближе.

Я смущенно улыбаюсь и опускаю взгляд. У самого берега вода такая прозрачная, кристально чистая, что видно каждый камушек на дне, а между ними резвятся стайки ярких рыб, мелькая в лучах солнца. Мы вместе наблюдаем за их плавным движением, и время будто останавливается.

Вдох-выдох…

Все вокруг наполняется спокойствием и тишиной….

Вот только ненадолго.

Андрей притягивает меня к себе, нежно обнимает. Я утыкаюсь носом ему в шею. Он пахнет таким родным и любимым. Таким настоящим… Моим…

— Ты мне веришь? — вдруг тихо спрашивает Князев, и я крепче обнимаю его за талию, согласно кивая. А затем неожиданно раздается голос отца: грозный, холодный, от которого кровь стынет в жилах.

— Отойди от нее, Темный. Она моя дочь, и я не потерплю предательства.

Раздается щелчок затвора. Я в ужасе оборачиваюсь.

— Папа… нет… — шепчу онемевшими губами, когда дуло холодной стали оказывается направленным Андрею в грудь. — Что ты делаешь? Папа…

Ответом становится оглушительный выстрел. А затем еще один… и еще…

С диким, пронзительным воплем я зажимаю уши руками. Кричу так, что в горле рвется воздух. Выхватываю взглядом пошатнувшегося Андрея. Его белоснежная рубашка стремительно пропитывается кровью. Алое пятно расползается, как ожог.

— Папа! — кричу, и холодный пот покрывает все тело.

Резко просыпаюсь, садясь в кровати.

Солнечный свет пробивается сквозь шторы, ослепляя меня. Я часто моргаю, пытаясь понять, где я нахожусь. Грудь разрывает от частого, порывистого дыхания. В глотке першит от крика.

— Боже… — хриплю, растирая на лбу выступившую испарину. — Это сон… Это всего лишь сон. Кошмар… Побочка после инъекции.

Отрываю на сгибе локтя пластырь, там небольшой синяк.

Постепенно прихожу к пониманию, что нахожусь я в спальне Андрея. Вторая половина кровати пуста. Соседняя подушка не смята, простыня там все еще идеально ровная.

Он здесь не ночевал?… Осознаю это, и меня накрывает реальностью, такой жестокой и болючей, что в груди появляется теснота и перехватывает дыхание.

— Папа…