ГЛАВА 16

Я больше не читала книги, не рисовала, не писала стихи. Не было времени, да и сил, в принципе, тоже. Казалось, Акрам задумал иссушить меня полностью. Работа, работа, работа… Я чувствовала себя бесправной рабыней, которую, к тому же, и кормили через раз. Иногда меня подкармливала мать, когда отец с братьями уходили из дома, а в остальное время я ждала, когда все члены семьи пообедают или поужинают, а потом доедала то, что оставалось после моих привередливых братьев. Мать никогда не готовила впрок. Отец экономил на всём, включая продукты. В пище не нуждалась я только летом, забегая в сад и объедая недозревшие персики и яблоки. Когда я была маленькой, мать меня ругала за это и стращала расстройством желудка, хотя я знала, что дело в другом. Отвозя фрукты и ягоды в город, отец неплохо зарабатывал на этом. Сейчас же мать молчала, понимая, что так у меня скоро не останется сил, чтобы работать.

Моя ненависть расцветала во мне буйным цветом и с каждым днём превращалась в чёрный сгусток мизантропии. Я перестала сочувствовать некогда любимой матери, злилась на изнеженных, распущенных братьев. Что творилось со мной, когда я смотрела на человека, произведшего меня на свет, — трудно передать словами. Я мечтала обо всех карах на его голову, о том, чтобы он однажды прочувствовал на себе всё, чему подверг меня.

Я больше не склоняла перед ним голову, как покорная овца. Смотрела прямо в его вечно опухшие от алкоголя глаза и презрительно выплёвывала всё, что хотела сказать ему на тот момент. Не забывала и упрекнуть его в грехе нетрезвости и пьянства, к которому он пристрастился в последние годы. Иногда он специально ехал в город и покупал на деньги Таира себе выпивку. Я говорила, что он сам грешник и не ему судить других. За это он отхаживал меня палкой, а я, не проронив ни звука, молча терпела побои, всё так же упрямо глядя прямо перед собой. Когда он слишком распалялся, желая унизить и запугать меня, приходила на помощь мать. Приводила один единственный действенный довод: «Акрам, не надо, оставь её! Со дня на день жених приедет, а она вся в синяках!»

И тогда отец останавливался. Судя по тому, как менялся его сумасшедший взгляд, он опасался Таира. Однако не настолько, чтобы не отлупить меня на следующий день.

Я ненавидела его всеми фибрами души и искренне не понимала, как можно наказывать человека голодом. Это же низко и подло. Уже тогда я решила для себя, что никогда никому не откажу в куске хлеба.

— Ешь, а то совсем в скелет превратилась, — ворчала мать, усаживая меня за стол. — Давай быстрее, пока они не вернулись! — поторапливала и то и дело выглядывала из окна.

— Почему мне нельзя есть вместе с вами? Почему я должна прятаться, как воровка? Во-первых, я много работаю! Во-вторых, мой жених присылает достаточно денег, чтобы я не голодала! Куда девает их отец? Почему так обращается со мной?! Что я ему сделала?! — закричала как-то я, опрокидывая тарелку с супом. И хоть была зверски голодна, обида вырвалась из меня горькими рыданиями, а комок, застрявший в горле, не дал проглотить и кусочка. — Я обо всём расскажу дедушке! Если вы меня так ненавидите, отправьте обратно к ним! Они меня любили!

Мать, едва ли не впервые за мои семнадцать с половиной лет, не накричала на меня и не попыталась заставить замолчать. Бросив мне тряпку, чтобы вытерла пролитый суп, села на табурет и сложила потрескавшиеся от работы в поле руки на стол.

— Думаешь, я от этого не устала? Но разве не ты во всём виновата? Если бы не отказалась выходить замуж за Асафа, сейчас была бы госпожой в своём доме и делала бы, что хотела. Пойдя против слова отца, ты сама обрекла себя на его гнев. А теперь над твоим отцом смеются. Вся деревня судачит о том, как ты в городе хвостом крутила, да с мужчинами встречалась. Он бы тебя убил, если бы не твой этот жених. Но будь уверена, если ты не девственна, это сделает муж сразу же после брачной ночи. И будет прав. Разумеется, если он станет твоим мужем, — уколола она меня с таким умиротворённым видом, что, казалось, ей даже удовольствие доставила подобная мысль.

Мне даже почудилось, что родная мама мне завидует. Может, так оно и было?

— Таир приедет за мной. Он женится на мне, и у нас будет идеальная семья. И я буду любить своих детей, даже если родятся одни дочки! — швырнув тряпку на пол, я повернулась к двери, но застыла, ошарашенная её следующим коротким:

— Я бы не была так уверена. Отец, конечно, ничего не знает, и я ему не скажу, а то тогда точно убьёт тебя…

— Что ты знаешь? — прошептала я и медленно повернулась к ней лицом. — Скажи.

— В детстве я дружила с его матерью, пока меня не выдали замуж, а она не сбежала из дома с отцом Таира. Так и разошлись дорожки. Но год назад она прислала мне письмо. Судя по всему, она не знает о наличии у сына невесты, потому что тот уже имеет жену, — она поднялась и, порывшись в одном из кухонных ящиков, протянула мне конверт. — На. Почитай. Там есть и её телефонный номер на случай, если захочешь убедиться в правдивости написанного.

Я взяла немного смятый конверт дрожащей рукой, и пальцы закололо, словно от удара током. В моих руках была ниточка, ведущая к Таиру, от осознания этого меня накрыло волной облегчения и слепой радости. Однако эйфория длилась совсем недолго. Лишь до того момента, когда смысл сказанного матерью дошёл до моего разума.

У него есть жена. А обо мне его семья даже не знает. А он сам помнит обо мне? Или забыл? Может, те деньги, что он отправляет, идут каким-то автоматическим переводом, как получал дедушка субсидию? Но ведь там так много… Нельзя просто взять и забыть о такой сумме.

Сжав пальцами тонкий конверт, подняла глаза на мать. Та глядела на меня с сочувствием, которое тут же сменилось обычным равнодушным выражением лица.

— Ты врёшь. Я не верю, — покачала головой, конечно, уже зная, что всё правда. Ей незачем врать, раз отдала мне письмо.

— Не расстраивайся, Самина. Не исключено, что он вернётся за тобой и возьмёт второй женой. Это, конечно, неприятно, но в твоём случае лучше, чем ничего, — ударила меня наотмашь, а я скривила губы в приступе плача.

— А ты не жалеешь, что не сбежала, когда тебя решили выдать замуж за моего отца? — шмыгнув носом и проглотив рыдания, пошла в наступление.

Мать вскинула на меня удивлённый, немного испуганный взгляд.

— Что ты несёшь? Зачем мне это делать?

— Я знаю, что ты не хотела замуж. Мне бабушка обо всём рассказала. Тебя выдали силой, потому что Акрам угрожал вам. Так почему ты не сбежала? Почему не сопротивлялась? Почему после всего заставила меня переживать то же самое? Почему, мама? — в тот момент я хотела напомнить ей, что мы не отличаемся. Ничем абсолютно. Мы обе бесправные женщины, и если у меня ещё есть надежда, пусть и слабая, что Таир всё же заберёт, взяв второй женой, то у неё надежды больше нет. Ей придётся доживать свой век с чудовищем, загубившим её молодость и лишившим возможного счастья.

Я хотела сделать ей больно, как она сделала мне. Как делала все эти годы и продолжает делать. Как она пыталась вырвать из моей груди надежду, так и я вырвала из её. Безжалостно, одним рывком, не оставив ей ни единого шанса.

И я попала прямо в точку. Мать согнулась, будто от удара в солнечное сплетение, и молча ушла прочь, низко склонив голову, будто все годы тягот и унижений вдруг повисли на её плечах неподъёмным грузом. Лишь остановившись на секунду у двери, тихо проговорила:

— Под полотенцем пирожки, я оставила тебе. Съешь и больше не разбрасывайся едой.

— Не хочу твоих пирожков! Оставь их своему мужу-тирану! — прокричала я ей вслед и в тот день так и не притронулась к еде. Аппетит бесследно исчез, как и желание двигаться и бороться дальше.

Помню, как в тот осенний прохладный день я села в саду под старой яблоней и трясущимися пальцами достала из конверта белый лист бумаги, где подруга матери описывала события прошлых лет.

Там действительно упоминалось о сыне, женившемся на хорошей девушке, и я трусливо искала доказательства, что мать ошиблась, всё перепутала или же женщина писала о другом своём сыне. Но пробегая глазами ровные строчки, выведенные каллиграфическим почерком, я наткнулась на его имя… И всё померкло вдруг.

Отшвырнув от себя злосчастное письмо, обняла свои колени руками и заплакала. На плечо мне легла чья-то рука, ласково погладила. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы знать, кто это. Единственная, кого я не ненавидела в тот момент, — Фатиха.

Увидев меня, рыдающую в саду, она пришла с тарелкой домашнего печенья и бутылкой молока. Своих дочек Фатиха выдала замуж и теперь, не имея возможности часто видеться с ними, скучала. В ней было столько нерастраченной любви, что изливала она её на всех, кто попадался под руку. Будь то заблудившийся щенок или голодный котёнок. Ну, или я…

Больше помощи ждать неоткуда. Смысла в том не было. Мизогиния въелась в подкорку мозга каждого, кого я видела на улице или в своём доме. Даже моя мать, угнетённая, замученная издевательствами и тяжким трудом, ненавидела других женщин всё по той же причине — потому что они женщины и недостойны, по мнению наших мужчин, любви и уважения.

Дедушка с бабушкой периодически навещали меня, и каждый раз перед их приездом я обещала себе, что пожалуюсь на отца, попрошусь обратно к ним. Но, увидев их измождённые лица, не могла переступить через себя и доставить им новые переживания.

Они кое-как восстановили дом после пожара, но тот ужас оставил отчётливый отпечаток на их сердцах, я видела это в тёплых и таких родных взглядах.

Их приезда я ждала с нетерпением и замиранием израненного сердца. Они были моим утешением и счастьем, и я категорически не понимала и не принимала то, что мать может быть такой жестокой с ними. Ни она, ни отец не потрудились даже помочь бедным старичкам после пожара. Денег, которые присылал Таир, хватило бы с лихвой, чтобы вместо старой сгоревшей избушки отстроить целый дворец. Но Акрам предпочитал тратить чужие деньги на свой алкоголь, мобильные телефоны для Фарида и Амина да на вдову своего погибшего друга, которую в последнее время навещал подозрительно часто.

Мой отец был грешником похлеще многих, но мать упорно этого не замечала, потому что боялась его и, подозреваю, ненавидела так же, как и я. Если приглядеться, можно было даже заметить облегчение в её глазах, когда он уходил к любовнице.

Дедушка с бабушкой гостили у нас день, от силы два, а потом снова уезжали, убедившись, что я жива и здорова. А я молчала и тщательно прятала под закрытой одеждой синяки, чтобы не расстраивать их. Иногда я не выдерживала и просила бабушку поговорить с дедушкой Басимом, чтобы тот забрал меня обратно. Но та лишь сокрушённо вздыхала и качала головой.

— Нельзя, Самина. Нельзя, дитя моё. Совсем немного осталось, потерпи. Здесь ты под защитой отца и братьев, а там мы не сможем постоять за тебя. Украдут ведь.

На мой вопрос, приезжал ли в их деревню Таир, бабушка пожала плечами, отвела взгляд в сторону.

— Не видела, а если бы и видела, тебе бы не сказала. Не рви душу, девочка, всему своё время. Твоё ещё не пришло.

Я усомнилась в том, что оно вообще придёт, и рассказала бабушке о письме матери Таира. Она всплеснула руками, покачала головой.

— Второй женой, значит, хочет тебя? Ох… Измучаешься вся. Главное, чтобы первая далеко жила, а то изведёт, — на полном серьёзе заявила бабушка, всю жизнь прожившая в среде, где мужчинам позволено если не всё, то многое, а женщинам остаётся лишь мириться со своей нелёгкой участью.

Я тоже тогда не придавала значения тому, что быть второй женой — по меньшей мере унизительно и обидно. И думала лишь о том, чтобы вырваться из родительского дома как можно скорее. И неважно, какими путями. Осознание того, что мне предстоит пережить в таком браке пришло позже.

— Я не боюсь никого! Тем более какую-то там жену! — выдала, гордо вздёрнув нос, на что бабушка цокнула языком, выражая тем самым недоверие.

— Это ты так сейчас говоришь, глупая потому что. Но будь осторожна. Хоть наши традиции позволяют брать мужчине много жён, ни одна женщина не смирится с этим. Никогда.

— Мне всё равно, — пожала плечами, не желая заглядывать в будущее, которое уже не казалось мне таким радужным, как прежде.

Единственное, о чём я грезила на тот момент, — снова вернуться к учёбе. Свою мечту выйти замуж за Таира я придавила тяжёлым валуном и спрятала глубоко в сердце. Она трепыхалась там и взывала о помощи, раздирала меня изнутри и заставляла плакать по ночам, уткнувшись в подушку. Но я не позволяла себе упиваться ложными надеждами. Хватит. Детство закончилось, а я перестала верить в сказки.