ГЛАВА 24

На родине Давиду не понравилось. Нет, не так… Не понравилось бы, если бы не она… Озарившая своим светом всю ту грязь, нищету, предубеждения и алчность.

Он никогда не видел ничего подобного. Странные люди, ведущие себя, как грёбаные дикари. От них несло инквизицией, как в самом стремном ужастике. Да они сами — как ужастики ходячие. Живут какими-то извращёнными понятиями, допотопными законами и обычаями. Дикость. На каждом шагу. В каждом движении и взгляде. В одежде, в походке. Во всём. И только за деньги способны на всё, даже продать своего ребёнка.

Давид не раз слышал, что в этих краях до сих пор убивают неверных женщин, а если те верны, то их сначала обвиняют в неверности, а потом убивают. Отпечаток этих земель так и остался на его родителях: мать никогда не любила отца, потому что её выдали замуж силой, а отец… Он, в общем-то, тоже не особо стремился заполучить эту любовь. Ею, любовью, его сполна обеспечивали многочисленные любовницы. Давид, однако, никогда не вмешивался в их странные отношения. Родители его обожали, как единственного сына, а большего ему в детстве и не нужно было.

Сейчас же, он и сам понимал, что семья и взаимоотношения — штука непростая. Можно построить дом, посадить дерево, нарожать детей и даже принудить их заняться бизнесом. Но любовь… Её так просто не воссоздать. Не клонировать, не слепить, не родить. Она либо есть, либо нет, третьего, увы, не дано.

Увидев Самину, он понял: любовь есть. Его будто в огонь бросило и сразу же из пламени в ледяную воду. Не так, как с другими. Не так, как с очередной длинноногой тёлкой. Никакого физического возбуждения и сексуального подтекста. Ничего из того, к чему он привык. Но так ярко, словно молнией прошибло. И забыл, как дышать. Как двигаться и говорить. Разлепив губы, выдавил из себя что-то более-менее членораздельное, чтобы не показаться идиотом. Но на самом деле не осознавал, что говорит, куда смотрит.

Обычная девчонка, коих миллионы. Забитая, зашуганная. На отца с опаской поглядывает. Одежда на ней какая-то жуткая, а сверху тряпка застиранная, несуразная. Глаза в землю вперила и стоит, дрожит. А он умиляется её длинными ресницами, её губами, что еле слышно шевелятся. И голосом, доносящимся к нему откуда-то издалека.

Смотрит на неё, как на невидаль какую. Аж самому от этого ощущения не по себе. Да что с ним? Почему взгляда от неё оторвать не может?

С трудом заставил себя переключиться на адекватную мысль. Он здесь ради друга, ради брата. За невестой для Таира приехал, как требует того обычай.

Только это и остановило его от наитупейшей идеи попросить Самину у её родителей себе. Нельзя так. Не по-братски это.

А когда узнал, что Таиру девчонка не нужна, обрадовался. На радостях и предложил Абаеву тот участок. Чтоб наверняка не отказал, даже если имеет какие-то виды на девушку.

Дурак. Нельзя так с Абаевым. Не нужно было. Этим в Таире только собственнический инстинкт разбудил. И тот, конечно же, не отдал. А в наказание ещё и приставил его надзирателем над девушкой. Словно хотел ткнуть его носом, как сраного кота. Мол, смотри, истекай слюнями, но не трогай, моё ибо. Не твоё, не получишь. Ходи за ней, смотри на неё. Но не трогай.

Впервые хотелось ударить брата. Причинить ему боль. Объяснить этому эгоистичному ублюдку, что такое любовь с первого взгляда. Каково это, когда хочется обнять и уберечь. Защитить её от своего же брата. Спрятать ото всех, чтобы самому лишь издалека любоваться.

Да, он и сам не посмел бы к ней прикоснуться. Потому что не такая, как все. Не такая, как те, кого он встречал раньше, в кого влюблялся. Совсем другая. Особенная. Солнечная, чистая девочка. Как ручей, как небо. До неё не то что дотронуться страшно, на неё дышать боязно. Чтобы не испачкать, не измарать своей грязью.

Весь остаток дня по прилёту провёл с ней и не хотел уезжать вечером. Не хотел бросать её одну. Хотел как пёс под дверью её номера сидеть и сторожить. Чтобы не убежала, не ушла, не украли чтобы…

Дурак. Какой идиот… Что с ним не так? Чем эта девочка его так зацепила?

Вздохнув, зарылся рукой в волосы, взъерошил их. На парковке у дома стояла отцовская машина, рядом машина мамы. Собрались. Значит, опять будут пилить. А ему очень не хотелось всё это снова выслушивать. Только не сегодня. И так паршиво. Ему не только пришлось возиться с Саминой, но и каждый раз напоминать себе, что она не его, что другому принадлежит. И будет принадлежать, пока Таир не наиграется. Оставалось только надеяться, что всё это временно. Что брат сжалится над ним и отдаст девушку.

Голос матери услышал ещё на подходе к дому. Громкий, очень взволнованный.

— Давид! Сынок! Ну, где же ты был?! — она выскакивает ему навстречу в банном халате, с пучком мокрых волос на голове. — Я уже хотела обзванивать всех твоих знакомых!

— Спасибо, что не больницы, — улыбнулся, целуя маму в раскрасневшуюся щеку.

— Что ты говоришь! — стукнула его по груди, выдохнув. — Что с твоим телефоном, я столько раз звонила, а ты всё то занят, то недоступен?

— Мам, я на родину летал. Таиру нужна была моя помощь в одном деле… В общем, не суть. Я уже дома, всё. Кормить меня кто-нибудь будет?

Мама застыла, побелела. Вся краска сошла с её лица в один миг.

— Я же тебе говорила, чтобы не ездил туда! Проклятое место с кучкой дикарей! Что ты там забыл? Зачем ездил?

— Мам, ну ты чего завелась? Помню я, что ты говорила. Но мне было интересно. К тому же Таир попросил.

— Вот пусть бы Таир сам и ехал! За ним постоянно вереница охранников ходит, а ты у меня один! — её голос дрогнул, а Давид притянул любимую женщину к себе, поцеловал в макушку.

— Ну перестань, мам. Мне же не пять лет. Ты глянь, какого бугая выкормила? Да я и без охраны всем навалять могу.

— Угу, — беззлобно заворчала на него, схватила под руку. — Наваляет он… Иди уже в дом, там блюда третий раз разогревают, всё никак тебя не дождёмся, а отец без тебя за стол не сядет. Ты же его знаешь. Кстати, к нам приехала Миланочка, помнишь, дочка моей подруги? С нами поужинает, может, наконец, обратишь внимание на хорошую девочку из приличной семьи, а то всё со своими модельками развлекаешься. Тьфу!

Давид поморщился, прикрывая глаза. Так и знал, что не к добру этот семейный ужин.

— Мам, вот не вовремя вообще твоя эта Миланочка с её мамашей. Мне не до этого, — ему и так сейчас паршиво, мысли о бедной, запуганной девочке, которую оставил там, в гостинице, не давали покоя. Забрал бы её оттуда, да к родителям привёз. Объявил бы, что нашёл уже себе невесту, чистую, красивую, скромную. Но не по-братски… Не по-братски, чтоб его!

— Даже слушать ничего не хочу! Пойдём, сынок, ну же? Ты просто посмотришь на неё, пообщаешься немножко. А вдруг понравится, а?

Не понравится, он уже знал это. Но ради матери, ради её добрых, любимых глаз, конечно же, согласился.

Как он и предполагал, Милана оказалась пустышкой. Самой настоящей пустышкой. Вроде тех, с которыми мама знакомила его раньше. Обёртка блестящая, лоснящаяся, переливается всеми красками. А вот внутри — пусто. Абсолютно.

Будь он не Давидом Мусаевым, бизнесменом и сыном высокопоставленного и далеко не последнего человека в стране, а каким-нибудь сантехником и сыном простых учителей или врачей… Смотрела бы она на него с таким же обожанием?

Нет, разумеется.

Милана вызвала у него отторжение с первого брошенного на неё вскользь взгляда. И зачем только мать приволокла её на семейный ужин? Семейный — значит, для семьи. Какое отношение к их семье имела дочка маминой подружки, Муса так и не понял.

— Исхудал бедняжка, — мама со свойственной ей одной заботой поглаживала его по плечу, пока Давид, ни капли не смущаясь присутствующих, с удовольствием поглощал домашнюю стряпню. — Тебе бы почаще к нам заглядывать, а то только по ресторанам питаешься. Уж я-то знаю, как там кормят.

— Пусть женится и питается себе на здоровье, — отрезал, как обычно, категоричный отец.

— Ни к чему торопиться в таком важном вопросе, — съязвил в ответ Давид и, промокнув губы салфеткой, приобнял маму за узкие, хрупкие плечи. — Спасибо за ужин, дорогие родители, но мне пора. Дел ещё много.

Давид не выносил, когда им пытались манипулировать. Такого он не позволял никому. Даже самым близким.

— Что? Как пора? Подожди, Давид! Ну что это такое? Только сел и уже уходишь? — возмутилась мама, когда он поднялся, а отец наградил тяжёлым, угрюмым взглядом.

— Что, уже уходишь? Какие у тебя дела ночью? Может, останешься до утра хотя бы? — похоже, у родителей был план, да только и Давид не промах. Знает их, как облупленных. Достаточно было взглянуть в горящие глазки Миланочки, и всё сразу становилось понятно.

Мать уже всё продумала, решила оставить сына на ночь, а дочку подруги заселить в соседнюю спальню. Та, конечно же, ночью случайно заплутала бы в огромном доме и «по ошибке» заглянула бы в спальню Давида. А потом он, как честный мужчина, должен был бы на ней жениться. Проходили уже. Ещё ни разу он не попался на материны уловки.

— Говорю же, дел много. Через неделю заеду, — так и не взглянув на девицу, сидящую напротив, поцеловал мать в щеку, пожал руку отцу. — Спокойной ночи.