Глава 8 · Я решаю вопросы твердеполитики, не вставая с дивана, а потом мою посуду земским методом

Я в пятый за сегодня раз глубоко вдохнула, выдохнула и сконцентрировалась на нейроинженерном упражнении из тетради мастера Олави. Для цивильного это была просто схема нервной системы брюшной полости человека, но маг, даже и пустоцвет, мог нащупать поверх нее изображение эфирных каналов. Это упражнение воспроизводило последовательность действий при операции, позволяющей контролировать работу надпочечников. Человек с такой модификацией смог бы резко усиливать свой организм или подавлять страх.

Схема давала обратную связь: если упражнение выполнялось успешно, загорался зеленый огонек, если виртуальная операция заканчивалась провалом — красный. Я убила своего воображаемого пациента уже раз двадцать, но упорно продолжала издевательства.

Нейроинженерия вообще удивительная штука, она позволяет проделывать с организмом разумного все, что угодно. Например, тех парней на заводе я могла бы заставить хоть перепутать руки с ногами, хоть выплескивать мочу вместо эфира, хоть ментально провалиться в трехлетний возраст. Правда, только если бы они любезно согласились обождать семь лет, которые нужны мне для завершения обучения, и еще месяца три, которые профессиональный нейроинженер тратит на подготовку такого плана вмешательства.

Это сложная специальность, анатомию и физиологию нужно знать на уровне врача, физику — на уровне инженера, а эфиром оперировать — на уровне доцента Ученой Стражи. А вот что как раз лишнее, так это резерв мага второго порядка. Профессия требует безупречной аккуратности, а не мощи.

Так что упражнения по нейрофизиологии сейчас — занятие со всех точек зрения бессмысленное. Зато они помогают убить время и успокоиться.

Потому что хуже нет, чем ждать да догонять, а в данный момент мы именно ждали. Ждали, когда Гольдфаген привезет заказанное мною оружие. Ждали, когда табор Караша выйдет из аномалии. Ждали, когда небо нам улыбнется.

Когда проснется Государь — уже не ждали. Кажется, старый чудак окончательно бросил тех, кто уповал на его защиту, на произвол судьбы. Ладно, мы сами за себя постоим, только чур потом не жалуйтесь…

По всему выходило, что комната-шкаф — самое безопасное для нас место. Рейка сняла ее на вокзале, причем непосредственно у хозяйки, без посредников. Мезенцев в тот день захватывал власть во владениях и не мог выделить людей контролировать земщину. А как только мы съедем, хозяйка отправится на вокзал за новыми жильцами, и там уже кто-нибудь может задать ей вопросы… Так что я сочла за лучшее смириться пока и с жизнью в шкафу, и с веселеньким ковром на стене, и с необходимостью делить с сестрой странную постель в форме открытой книги. Почему-то эта штука называется диваном, хотя выполняет функцию кровати. Вот у нас во владениях все просто и скучно — на кроватях спят, на диванах сидят. А земщина… это невозможно понять, это можно только выучить.

Вообще, Архангельск — портовый город, и затеряться в нем нетрудно. Каждый день тысячи разумных со всей страны приезжали сюда в надежде на заработок. В юридиках (так называют наследственные земли аристократов в большей части Государства, «владения» это — наша северная специфика) повсюду сейчас творился кровавый бардак. Беженцев оттуда хватало: и крепостных, и вольных, и даже невезучих дворян вроде нас, поэтому непривычные к земским реалиям приезжие никого не удивляли. Поди разыщи в этом столпотворении двух девиц! Но мы с Рейкой выходили из дома в кепках, бросающих тень на лицо, и только до телефонов-автоматов и обратно, причем пользовались всегда разными, в других районах. Даже за продуктами отправляли Гришку, который был только рад заработать несколько медных денег. Его мать так и не получила назад свое место на Емельяновском металлургическом заводе — и даже не из-за того разгрома, который я там учинила, предприятие было закрыто раньше. На другую службу она устроиться не могла, как ни старалась. Семья перебивалась с хлеба на квас, дожидаясь, когда отец Гришки вернется из рейса с жалованьем.

Я попыталась сосредоточиться на упражнении, но тут заворочалась моя собственная брюшная полость. Сегодня, как всегда некстати, начались месячные. Репродуктивная фабрика, которую я таскаю в себе с рождения, с негодованием сообщала, что очередной производственный цикл завершен вхолостую.

— Да помню, помню я свое биологическое предназначение! — раздраженно сказала я собственному организму, вернее, создавшей его матери-природе. — Как только, так сразу запрыгну на какого-нибудь мощного самца и нарожаю выводок детишек. Только можно я сначала собственную жизнь спасу, ладненько? Элементарно же: не выживу я — не выживет и потомство! Хотя, кстати, мать-природа, сисек и задницы ты могла бы мне отмерить и пощедрее, а то приходится выделяться бодрым и жизнерадостным нравом! А это такое себе конкурентное преимущество…

Мать-природа не вняла моим упрекам и наградила уклоняющуюся от продолжения рода половозрелую самку очередным спазмом. Смешная, конечно, штука — родиться женщиной. Считается, что мы зависим от гормонов, и это истинная правда: в овуляцию хочется быть для всех самой милой, а в ПМС — убивать людей и пожирать шоколадки, ну или наоборот, тут уж как фишка ляжет. Вот только ты можешь соотнести все эти состояния с календарем и понять, откуда что берется. А ведь мужчины зависят от гормонов точно так же, только не рефлексируют этого, потому принимают побочные эффекты деятельности эндокринной системы за подлинные чувства, убеждения или духовный опыт. У нас, девок, все-таки побольше шансов научиться разделять эмоции и разум.

Вошла, неловко открыв дверь плечом, Рейка с двумя тарелками в руках. Она каким-то непостижимым образом наловчилась готовить в чулане, который здесь гордо именуется кухней, очень приличную еду. Сегодня у нас на обед свиные отбивные, жареная картошка и салат из помидоров и огурцов. После Рейкиной обработки земские продукты оказываются вполне съедобными.

— Неужели в институте благородных девиц учат готовить вот прям руками? — спросила я с набитым ртом.

— Чему там только не учат, — улыбнулась Рейка. — Ты курса не окончила и не знаешь, что институт благородных девиц — это не только этикет и вышивание крестиком. Хотя вышивать, кстати, тоже учат. И шить. И даже штопать — например, штопать рваные раны. Или носки — на случай, если муж попадется бедный или станет все спускать на любовницу.

— Хм, как-то вот да, не мое это. Но ты молодчинка. Как бы я тут без тебя…

Я осеклась. Я же, наоборот, уговариваю Рейку уехать! Каждый Морготов день уговариваю. Безуспешно.

Хотя, если честно, без Рейки было бы гораздо труднее получать информацию о том, что творится во владениях. Я прикупила на рынке древний, как говно мамонта, смартфон без симки и с грехом пополам подрубилась к Сети — в земщине она очень медленная, и куча контента недоступна. Писать я с этого устройства ничего не рискнула, только читала — к кое-каким новостям пробиться удалось. Кроме того, звонила с автомата нескольким надежным знакомцам. Но у Рейки было куда больше связей, причем именно в среде владетелей и их окружения, так что главным источником информации стала она.

Ночь, в которую погиб наш отец, в народе прозвали «мезенским пиром» — видимо, с отсылкой к легенде о пирогах. Наемники Мезенцева напали на почти дюжину соседских владений. Вытащили людей из постелей, покрушили дома, попугали, слегка — не насмерть — порезали, где-то кого-то избили от души. Каждому из малых владетелей было сделано предложение, от которого невозможно отказаться — и все, скрепя сердце, отдали супостатам лучшие куски. У нас на Севере народ прагматичный, привыкший выживать в суровых условиях. Всякие героические позы здесь популярностью не пользуются.

Однако с четким намерением убивать с порога наемники Мезенцева явились только в Пинегу — для острастки остальным, ну и чтобы присвоить наши богатства. Пинега — самое прибыльное из малых владений Севера и при том почти не защищенное. Его и планировалось прибрать к рукам полностью. Похоже, главными ценностями были мастерские и Рейка: если бы Мезенцев женил на ней кого-то из своих сыновей, то после ее смерти получил бы доступ к нашим счетам. Что же, ни Рейки, ни мастерских ему не досталось. Однако прочие наши производства и, что самое неприятное, усадьба со всем содержимым, включая личные вещи и документы отца, сейчас под его контролем.

— Гайка, ты уверена, что мы должны брать это все на себя? — робко спросила Рейка. — Ведь когда проснется Государь…

— Если проснется Государь. А впрочем, не суть важно, не этот — так другой нарисуется, драчка за власть одинакова и в столицах, и в наших пердях… Вот только не думаешь же ты, что у Государя, старого или нового, не найдется дел поинтереснее, чем вытирать сопельки обездоленным сироткам? Нет, на словах нас, конечно, пожалеют. Может, выдадут декоративные должности при дворе, или мужей, или еще какой-нибудь приз для проигравших. Но наши земли Государь возвращать нам не станет.

— Почему? Разве не таков его долг?

Жаль разбивать девичьи иллюзии, но я-то не на институтских курсах узнавала жизнь, а катаясь по базам перекупщиков.

— Ну Рейка, сама-то прикинь, что Государя прежде всего волнует? Думаешь, восстановление попранной справедливости и законные права владетелей? Да в гробу он все это видал. Государю от регионов нужны две вещи: лояльность населения и прибыль. Чтобы лес, рыба, ингредиенты и артефакты вроде наших продолжали поступать в экономику страны. И чтобы людишки совсем уж не одичали и массово жрать друг друга не принялись, а то тут и до бунта недалеко, а на все регионы разом никакой менталистики не напасешься. Все прочее — разговоры в пользу бедных! Способен Мезенцев государев запрос обеспечить? Думаю, в общих чертах — да. Ну, разве что с мануфактурой мы его здорово подставили, мастера теперь не вернутся, так что с поставками ко двору оптики облом. Но будем честны, это не главная статья доходов. А за учиненные беззакония на Мезенцева можно будет штрафные санкции какие-нибудь наложить — все на пользу казне. Вот так просто.

— Я поняла, поняла… Послушай, но есть же кое-кто и поближе Государя, кто… не в такой степени спит. Может, стоит обратиться за помощью к Лешуконскому? У него богатые древние земли, и сам он — сильнейший из магов Севера. Неужели он не сможет покарать Мезенцева за нападение на соседей?

От одного упоминания Лешуконского в комнате будто бы стало прохладно. Говорят, его сила подпитывается вечной мерзлотой. Или сам Лешуконский между делом подпитывает вечную мерзлоту. В общем, они… одной природы. Это древний род невероятного какого-то могущества, которое, по счастью для всех, Лешуконские применяют в основном на своей удаленной от всего территории.

— Хах, конечно, Лешуконскому-то Мезенцев на один зуб! Но тут как в том анекдоте, есть нюанс…

— В каком анекдоте?

— Да все же знают! Подходит ротмистр Розен к князю Воронцову и спрашивает — «А что такое нюанс?» Воронцов ему — «Это, Петенька, сложный вопрос, на словах не объяснить, нужен эмпирической опыт». У-упс…— Тут до меня дошло, куда ведет этот анекдот, и я поперхнулась на полуслове… — Извини, подавилась, кажется…

Рейка глянула на меня с подозрением, но благоразумно решила не развивать тему.

— В общем, нюанс в том, что это тебя растили в понимании, что сильный — это тот, кто защищает слабых. Как бы должен им, потому что сильнее. А для Лешуконского все наоборот — слабые должны сильному уже просто потому, что слабее. Так что если мы, такие красивые и беспомощные, к нему заявимся, в самом лучшем случае он нас просто проигнорирует. Но я бы особо на это не надеялась. Куда вероятнее, Лешуконский приморозит нас, перевяжет ленточкой и отошлет Мезенцеву с наилучшими пожеланиями. Потому что мы сейчас ничего не стоим, Рейка, а никто не упустит возможность сделать подарок, ценный для одариваемого, если ему самому это ничего не стоит. Но и это еще не худший расклад. Куда страшнее, если Лешуконский действительно захочет вмешаться в наши дела…

Рейка слушала, не перебивая, только теребила тонкими пальцами край свитера. Потом медленно склонила голову набок:

— А ты не думаешь, что он может быть уже замешан во всех этих делах?

— Твою ж Галадриэль, только не это! Но повлиять на это мы никак не можем, даже проверить гипотезу не можем — так какой смысл ломать голову? Будем просто надеяться, что Лешуконский слился с вечной мерзлотой и не вылезет оттуда на наш милый маленький передел собственности. Или, по крайне мере, никак не помешает нам перебить Мезенцевых… — Я помолчала, глядя в ковер. — А там хоть трава не расти. Нет, если мы себе не вернем свое, никто нам его не вернет.

— И ты хочешь действовать с помощью черных уруков?

— Да. Я все обдумала — у нас нет других вариантов. Наемные маги… Знаешь, то, что я уложила в штабеля два отряда — это не так чтобы показатель моей сверхсилы и гениальности. Как бы мне ни хотелось думать иначе. Дело в том, что говно это были, а не отряды. Разболтанные, несработанные, каждый заботился о своей шкуре прежде всего… Вот свежииницированный маг почти без опыта их и раскидал. Нам такие не нужны. Да, если честно, у нас и таких-то нет. Собирать реально толковых людей нет времени, ты же видела, меня на первом же выезде во владения засекли… Значит, будем работать с тем, что есть. А есть у нас уруки.

— Расскажи мне о них. Ты против, я знаю, но я точно решила, что поеду к оркам с тобой.

— Ну что ты будешь делать… Для начала — забудь слово «орки». Они себя так не называют. «Орк» — это земское ругательство, сказки про злых монстров, которые жрут младенцев. А они — черные уруки. Урук-хай, если по-старому. На их языке это значит «народ воинов».

— А почему тогда все говорят «орки»? — Рейка нахмурилась.

— Да потому, что большинству плевать, как уруки себя называют! — я рубанула воздух ладонью. — К ним даже в сервитутах, где они всех защищают от Хтони, относятся как к тварям второго сорта.

— А какие они на самом деле?

— Да простые они. — Я задумалась, подбирая слова. — Понимаешь, у нас, у людей, все сложно. Мы хитрим, играем в политику, улыбаемся в лицо, а за спиной нож точим. Врем всем, начиная с самих себя. А у уруков все просто. Если ты враг — убьют. Если друг — за тебя порвут любого. Если дал слово — держи. Если предал — умри. Не надо гадать, что у них на уме. У них на уме всегда одно и то же: славно подраться и захватить хорошую добычу. Забавы у них незатейливые вроде драки стенка на стенку или состязания, кто дальше харкнет и кто громче пернет. И, как бы это сказать, представления о приватности… довольно размытые. — Я с тревогой покосилась на Рейку, но на ее лице сохранялось выражение вежливого интереса. — Надеюсь, ты уже знаешь, откуда берутся дети, потому что если нет, то сразу узнаешь. Нет-нет, к тебе уруки не полезут, они вообще не навязчивые, но между собой… что естественно, то не безобразно. Но знаешь, что самое странное? Уруки никогда ничего не боятся. Просто не умеют.

— Но как это обосновано с точки зрения биологи? Как они выживают?

— Да так… — Я неопределенно повела рукой. — Не особенно, будем честны, выживают. Шатаются где-то по пустошам. В большинстве цивилизованных стран уруков отстреливают, как диких зверей. Государство Российское тут очень прогрессивно, оно дозволяет урукам селиться в сервитутах и даже в некоторых юридиках вроде нашей, где аномалий много. Потому как против Хтони лучше урук-хай нет никого. Но огнестрел им запрещен и у нас, урука четвертуют за одно прикосновение к стволу.

— И как же ты собираешься их вооружать?

— Да очень просто. Возьму и вооружу. Запрет положен Государством, а нет Государя — нет Государства.

— А уруки согласятся нарушить запрет и взять в руки огнестрельное оружие?

Я снова пожала плечами:

— Не предложим — не узнаем.

— Иногда мне кажется, что ты совсем как урук. Тоже… ничего не боишься.

— О нет, милая моя, я не такая. Я дико боюсь, до усрачки прям. Двух вещей, на самом деле. Во-первых, что с тобой случится что-нибудь. Во-вторых… это уже сложнее… я боюсь, что мы не сможем отомстить за то, что эти мрази с нами сделали, понимаешь? Тогда мы на всю жизнь останемся… проигравшими. Терпилами. Мы признаем, что с нами так можно — можно ворваться в наш дом, убить нашего отца, забрать то, что наш род выстраивал веками… Что мы это позволили, что мы никак не наказали тех, кто сделал это с нами. Мы можем сбежать на край света, где нас никто не знает, но то, что случилось, оно въестся в нас, понимаешь? Мы никогда от этого не отмоемся, и все сразу будут понимать на каком-то уровне, что мы слабые, что мы жертвы, что с нами можно как угодно. Я дико этого боюсь. И не допущу ни за что.

— Я понимаю. Гайка, я же не дура, я понимаю все.

Рейка встала и принялась собирать грязные тарелки.

«А ты спросила сестру, хочет ли она мстить?», говорил Гольдфаген. На самом деле нет, я не спрашивала. Предлагала ей быть в этом со мной — или уехать.

— Рейка, постой. А ты, ты сама… чего ты хотела бы?

— В смысле — чего я бы хотела? — Она замерла с тарелками в руках, удивленно глядя на меня.

— Ну, как бы ты действовала в этой ситуации, если бы сама принимала решения?

— Не знаю. — Рейка опустила глаза. — Я же не ты, я не принимала никогда никаких… решений. — Она помолчала, потом подняла голову: — Для меня главное — семья, понимаешь? И теперь ты — вся семья, которая у меня есть. Я хочу… быть рядом, быть нужной, прикрывать тебе спину.

— Я верну тебе Пинегу. — Я сжала пальцы сестры. — И Мезень тоже будет твоя. Может, тебе и не нужна Мезень, но у нас нет вариантов, кроме как перебить всех ее владетелей, а это автоматически означает захват владения.

— А как ты думаешь, Гайка, о чем отец говорил перед тем, как… — Рейка передернула плечами, — перед тем, как они пришли? Он еще сказал, «на это почти нет времени», но собирался что-то нам сообщить.

— Кто знает… Может, в бумагах его что-то осталось. Но пока мы Мезенцевых не перебьем, не доберемся до тех бумаг. Ладно, давай-ка спать, вдруг завтра будут новости…

— Надо сперва посуду помыть.

— Давай побросаю в кухонную систему. — Я потянулась, собираясь встать.

— Здесь нет кухонной системы. Посуду моют вручную, под потоком воды из крана, с помощью губки и моющего средства.

— Ах Моргот, земщина, каменный век… Сиди, я помою все. Две бригады боевых магов перебила — и с мытьем посуды управлюсь как-нибудь.