Глава 3

Герман Аркадьевич сказал не «молодец». Он сказал ровнее.

— Геннадий, видеозапись получил. Доверенность фальшивка, это даже через зернистость камеры было видно. Не думаю, что он еще раз по этому эпизоду к вам прийдет.

— Понял. Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Не благодарите. Работаю.

Толя пришёл вечером в подсобку. Сел на ящик. Покрутил в руках свою любимую ветошь, смял её и в конце концов отбросил.

— Ген.

— Чего.

— Они не остановятся.

Я не отрывался от ноутбука. Грузил файл «Сергей Анатольевич» в облако.

— Знаю.

— Не, ты послушай. — Он подался вперёд. — Это ж Дроздов. Не пацан с района. У него администрация. Полиция пусть даже часть её. Инспекции эти, хрен знает кто там ещё. А у нас — чего? Двое мужиков в гараже. Ну, еще Серёженька наш, тихий.

— Серёжа справляется.

— Я не про Серёжу. Я про то, что у них система. А у нас только мы.

Я закрыл ноутбук. Посмотрел на Толю.

Он сидел сгорбившись. Спецовка в саже, под глазами тени, на скуле — свежая ссадина, утром об капот приложился. У него на ауре снова появилась серая муть. Тонкая, не густая, но заметная. Вот это мне и не понравилось больше всего.

— Толь.

— А?

— Система работает, пока все молчат. Понимаешь? Один написал жалобу — её под сукно. Второй — тоже под сукно. Третий пошёл в прокуратуру, ему там сказали «недостаточно оснований». И всё, человек ломается. Уезжает. Спивается. Закрывает контору.

— Ну.

— А мы не молчим. У нас камеры. Юрист московский. Пресса. Анна Игоревна сидит и ждёт повода для второго материала. А поводов уже на книгу.

— И чего?

— А то, что один пост в «Серпухов Онлайн» — и эта вся ихняя система начинает трещать. Все эти проверяющие боятся огласки больше, чем Дроздова. Дроздов ему позвонит и поорёт — переживаемо. А когда у тебя фамилия в комментариях висит и под ней пятьсот «позор» — это уже карьера, Толь. А свое кресло они любят сильнее, чем Олега Константиновича.

Толя помолчал.

— Ты, Ген, рассуждаешь, как будто всю жизнь этим занимался.

— Жизнь учила.

Я открыл ноутбук обратно. Поставил курсор.

— Чего пишешь?

— Пост. «Хроника давления на малый бизнес: как „Диагност“ пережил поджог, уголовное дело и три заказные проверки за два месяца».

Толя присвистнул.

— А три — это с запасом?

— Считай. Лосев с канистрой — это про пожар. Земельщики — раз. Пожарка — два. Этот красавец с папочкой — три. До конца недели ещё кто-нибудь припрётся, я почти уверен. Места есть, очередь свободна.

Он засмеялся. Тихо, плечами.

— Ген, ты псих. Самоуверенный псих.

— Знаю.

Я сидел дома не кухне и писал пост. Уже часа три писал. Не потому что слов не хватало. Хотелось без визга. Сухо, как протокол. Дата, событие, документ, ссылка. Скриншоты мелким, в столбик. Вырезка с видео с Сергеем Анатольевичем, тридцать секунд, самая мякотка, где он доверенностью тычет.

Закончил в начале первого. Перечитал один раз. Второй — не стал. А то найду, к чему докопаться, и буду переписывать до утра, я себя знаю. Нажал «опубликовать».

Лёг спать.

Утром проснулся и первым делом полез в свой пост.

Прищурился, не поверив цифре.

Полторы тысячи просмотров. Комментариев уже за сотню. Я их даже не читал толком. Пролистал по верхам. «Позор», «держитесь, мужики», «пишите в прокуратуру», «у меня тоже было», «у соседа тоже» и «у брата тоже». У всех «тоже». Целый город — «тоже».

И к вечеру — вишенка.

Местный депутат, Корнилов какой-то, от «Справедливой». Конкурент Дроздова по горсовету. Я про него от Панкратова слышал — настырный, на пятый созыв идёт, Олега Константиновича терпеть не может. Корнилов сделал репост. С припиской: «Вот так у нас в городе „поддерживают малый бизнес“. Не одобряю! Позор.»

Я смотрел на это и тихо посмеивался. Не потому что Корнилов меня полюбил. Он Дроздова не любит. Мне на его мотивы было ровно. Главное — результат.

Потому что теперь любая проверка «Диагноста», любая бумажка, любой мужик с папочкой — это уже не «случайность». Это очередное доказательство. Каждое следующее движение Дроздова теперь работает против него же. Он вляпался в свою тень.

Публичность — оружие. Режет в обе стороны. Дроздов всю жизнь работал в темноте. На свету тараканы бегут. Каждая его атака — мой пост. Каждый пост — гвоздь. Не останавливаться.

В обед позвонила Валерия.

— Видела, — сказала вместо «привет».

— Ну.

— Гена, ты безумец.

— Знаю.

— Красивый безумец.

И вот в этом «красивый» было что-то такое, от чего у меня в груди стукнуло пару раз не туда, куда положено. Приятно.

— Лер.

— Что.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сказала «осторожнее».

Она помолчала. Потом тихо засмеялась.

— А ты бы послушал?

— Нет.

— Поэтому и не сказала. — Пауза. — Только береги себя, Гена. Договорились?

— Обещаю.

Я положил телефон. Подошёл к окну.

Переживает. А в отражении на меня смотрел Гена Петров с улыбкой до ушей.

* * *

В Дубки я приехал к десяти утра. Солнце низкое, белёсое, будто выгоревшее за зиму. Снег у обочин слежался коркой и почернел.

Багажник я открывал осторожно. Торт ехал в небольшой коробке, с кремовыми розами и шоколадной надписью «Зинаиде Павловне — с любовью». Кондитерша в Серпухове, когда я диктовал текст, посмотрела поверх очков так, будто я ей предложил руку и сердце.

— А цифры? Сколько лет?

— Без цифр.

— Точно?

— Точно. Дамам цифры в лицо не тычут.

Рядом с тортом — пакет: хорошая колбаса, сыр, шпроты, мандарины, коробка зефира. Дальше — свёрток с шалью. Я его щупал в магазине минут десять, выбирал, чтоб не колючий. Тонометр в коробке, купил второй, на всякий случай. И, наконец, коробка Станции Макс. Лежала с краю, главный подарок.

Набил руки этим всем — пакеты на запястья, торт перед собой — и пошёл к калитке.

Маркиз сидел на заборе ровно там, где сидел всегда. Рыжий, толстый, с прищуренной мордой кота, который точно знает, кто в деревне главный. На солнце шерсть отливала медью.

Интерфейс выдал ровный зелёный фон. Без единой ряби. Кот был доволен жизнью настолько, что мне стало завидно.

— Здорово, рыжий.

Маркиз лениво поднялся, потянулся всем телом так, что хвост встал трубой, и спрыгнул мне под ноги. Шерсть шваркнула об штанину. Я чуть не споткнулся. Он обошёл меня кругом, потёрся о другую ногу, муркнул как маленький трактор.

— Ну, значит, всё в порядке, — сказал я ему. — Раз ты такой довольный.

Калитка скрипнула. Снег на дорожке расчищен — значит, бабушка сегодня уже бралась за лопату. Или Валя забегала. Я сделал в голове галочку: лопату надо новую, у старой черенок треснутый.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать. Бабушка стояла на пороге в своей вязаной кофте, в платке на плечах, щурилась против света. Маленькая, сухонькая. Глаза как всегда цепкие.

Увидела меня. Увидела торт. Всплеснула руками так, что чуть платок не уронила.

— Генка! Ты что, совсем ума лишился⁈ Зачем ты тратился, он же дорогой, наверное⁈ Мы ж его не съедим весь!

— Бабуль, с днём рождения.

— С днём, с днём, проходи уже, не стой на пороге… Ишь, понабирал всего сколько⁈

— Бабушку Валю позовете.

— Валю позову, ну да. Валя у нас тоже на этот тазик не наляжет, ей же сладкое нельзя, диабетик она.

— Бабуль. Замёрзну.

— Ой, господи, да заходи же ты!

Я протиснулся в сени боком — коробка не пролезала иначе. В доме пахло печным теплом и выпечкой. Знакомо до спазма в горле.

Стол она накрыла загодя. Клеёнка в синюю клетку, в центре — тарелка с пирожками, графинчик с компотом, чашки с васильками. Самовар уже шумел.

Торт мы водрузили на стол, немного сдвинув эти самы чашки.

— Гена, ну зачем такой, — она никак не переставала причитать, ходила вокруг него, как вокруг ёлки. — Это ж сколько денег…

— Зинаида Павловна, имею право.

— Имеет он право… Ладно. А розы-то красивые.

Сели. Она налила чай — такой, что ложка стояла. Подвинула пирожки.

— С капустой и с яблоком. Капустные сегодня удались, прям удались.

Я взял с яблоком. Тесто тонкое, начинка ещё тёплая. Прожевал. И понял: в Москве за такой пирожок в каком-нибудь модном месте взяли бы рублей шестьсот, назвали бы «авторским» и положили на доску с веточкой розмарина. А тут — на блюдце с отколотым краем. И в сто раз вкуснее. Парадокс, блин.

— Ну, рассказывай, — она устроилась напротив. — Как там у тебя дела?

— Сначала вы. Как огород?

— Ой, Гена, ну какой огород, февраль на дворе…

— А семена?

И тут она засветилась. Натурально — мигнуло золотистым и мягким.

— Семена я уже разобрала. Помидорки сортирую, в этом году «бычье сердце» хочу попробовать, Валя нахваливала. Огурцы как обычно. И коробочки достала — вон, на подоконнике уже стоят, видишь? К марту начну сеять. Подоконник весь будет в рассаде, ступить негде.

— Теплица на пятачке.

— Теплица, да. — Она тихо засмеялась. — Лишь бы Маркиз как в прошлом году не грыз, как прорастать начнет рассада. Он же всё это нюхает, проверяет. Один раз землю разрыл, паразит. Я ему чуть веником не дала.

— А бабушка Валя как?

Тут аура чуть потускнела.

— Валя плохо, Ген. Артрит ей опять разыгрался. Руки совсем не разгибает по утрам. Я ей грелку отнесла, мазь ту, что еще Максимка привозил, — помогает, она говорит, лучше всех помогает. Но всё равно мается, бедная. А Маркиз-то опять учудил. Третьего дня, представляешь, крысу притащил. Здоровую такую, с мою ладонь. Положил мне прям в тапок. Я утром встаю, сую ногу — а там ОНО. Я чуть в обморок не упала, ей-богу. Ору на весь дом. А этот сидит, морду умывает, гордый, как генерал.

Я смеялся в голос, от души, чуть пирожком не подавился.

— Ты чего смеёшься⁈ Я ж правда чуть не померла! Сердце выскочило, я потом полдня валидол под языком держала.

— Бабуль, ну вы ж его сами хвалили — мышелов.

— Хвалила. Только пусть в сени носит, а не в тапок! Я ж ему объясняла. Он не понимает.

— Кот же.

— Кот, да. — Она вздохнула, но в глазах смешинки. — Ладно. Ну а ты как? Ешь нормально? А то худой.

— Ем. Хорошо ем.

— Гастрит?

— Под контролем.

— Под контролем у него… Молоко пей тёплое на ночь. С мёдом.

— Угу.

Чай пили долго. Я ел пирожки и слушал. Про то, как почтальонка опять перепутала ящики и сунула квитанцию за газ соседям. Про то, как у Петровича с угла сломался трактор и теперь вся деревня неделю была без расчищенных дворов. Про то, что в ларьке у Тани подняли цены на хлеб, и Валя ходит ругаться, а Таня говорит «я-то тут при чём».

А я сидел и впитывал. Ровный бабушкин голос, синюю клетку клеёнки, запах чая с чабрецом из её банки. И думал — вот за это, в общем, и стоит. За пирожок с яблоком на блюдце с отколотым краем. За кота на заборе. За «крысу в тапке».

Если бы мне в прошлой жизни сказали, что я буду сидеть в избе в Дубках и слушать про артрит соседки, я бы сказавшего это в Кащенко отвёз. Лично. Под белы руки. А вот сижу. И ничего. Хорошо сижу.

Чашку она долила третий раз. Я отказываться не стал.

— Бабуль. Я вам ещё подарок привёз.

— Ген, ты ж торт. И шаль вон, я видела, в пакете — думаешь, я слепая? Спасибо, теплый какой…

— Это не всё. Подождите.

Я сходил в сени, принёс коробку. Поставил на стол перед ней.

Она посмотрела на неё. Потом на меня. Прищурилась.

— Это что?

— Это, бабуль, помощник тебе. Алиса называется.

— Какая Алиса?

— Колонка. Умная. Спрашиваешь — она отвечает.

Бабушка отодвинулась от коробки на полкорпуса. Будто я ей на стол гадюку выложил.

— Гена, ты с ума сошёл. Зачем это мне? Я с этим вашим… как его… интернетами не дружу. Сломаю ещё. Унеси.

— Бабуль.

— Унеси, я сказала. Диковинка какая-то. Я и пользоваться этим не буду. Пыль собирать. Ну зачем, Ген?

— Зинаида Павловна, ну вы сначала хоть посмотрите.

— Что я там посмотрю.

— Полчаса. Не понравится — заберу. Слово даю.

Поджала губы. Помолчала. Махнула рукой — мол, делай что хочешь, всё равно от тебя не отвяжешься.

— Кстати. Где телефон, который я вам оставлял?

Аура у неё мигнула озорным, девчоночьим жёлтым.

— Так я ж его спрятала, Гена. Чтоб никто не видел. Всё, как ты говорил.

— И где?

— А я тебе сейчас покажу.

Она встала, сходила в горницу и вернулась со шкатулкой. Той самой, с перламутровыми вставками, в которой раньше лежали её серьги. Открыла. Внутри, на бархате, лежал телефон. Как реликвия в музее.

Я улыбнулся. Вот же ж конспиратор.

— Молодец, Занаида Павловна. Давайте его сюда. Будет ему теперь официальное прикрытие.

— Какое прикрытие?

— Сейчас увидите.

Я распаковал Станцию. Цилиндр, тёмно-серый, увесистый. Бабушка следила за каждым моим движением как сапёр. Воткнул в розетку. Шнур протянул по плинтусу, чтоб Маркиз не зацепил. Включил телефон, раздал интернет. Подключил Алису. Светящееся кольцо моргнуло, побежало по кругу.

— Гена. Она моргает.

— Так и должно.

— А это не опасно?

— Это лампочка.

— Ну, лампочка лампочкой…

Кольцо успокоилось.

— Смотрите, Зинаида Павловна, — показывал я, как настоящий мастер настраивая прибор. — Алиса, какая сейчас температура?

«Сейчас в деревне Дубки минус один градус, осадков не ожидается. Завтра около нуля, ясно».

Бабушка всплеснула руками. Чашка подпрыгнула на блюдце.

— Гена! Что это она⁈ Это она прогноз погоды, чтоб знать⁈ Откуда ж она знает, что мы в Дубках⁈

— Бабуль, она всё знает.

— Как это всё?

— А вот так. Алиса, который час?

«Сейчас двенадцать часов сорок семь минут».

— Батюшки.

— Алиса, сколько будет семь умножить на восемь?

«Семь умножить на восемь равно пятьдесят шесть».

— Гена. Она и считает⁈

— И считает. Алиса, расскажи анекдот.

«Заходит улитка в бар, а бармен её выкидывает. Через год улитка возвращается и говорит: ну и за что?»

Бабушка моргнула. Потом тихонько хихикнула в ладонь.

— Ну дура какая… Ой, прости, господи… А что ещё она умеет?

— Много чего. Алиса, добавь в список покупок хлеб.

«Хорошо, добавила хлеб в ваш список покупок».

— Это что ж, она и в магазин со мной пойдёт?

— В магазин, бабуль, вы уж сами. А она напомнит. Скажете — «Алиса, что у меня в списке», она зачитает.

В ауре уже плыл нежно-малиновый.

— А ещё, она кино показывает.

— Какое кино?

— Любое.

Она посмотрела на меня. Потом на колонку. Потом снова на меня.

— Гена, ну что ты такое говоришь? Как это кино показывает?

— Алиса, включи «Никто кроме тебя» с Андреасом Гарсиа. «Поиск по видео».

На экране телевизора — я его подключил заранее, пока она коробку разглядывала, — высветилось несколько окошек с превьюшками. Латиноамериканские страсти, всё как полагается — чёрные брови, белые зубы, кто-то кому-то даёт пощёчину.

— Алиса, включи первое видео.

Пошла заставка. Та самая, с гитарным переборчиком, под который полстраны в девяностых откладывало все дела.

Бабушка медленно поставила чашку. Морщинки вокруг глаз чуть разошлись.

— Гена, — прошептала она. — Это ж мой любимый сериал. Это ж… мы с Иришкой все серии смотрели. Все, до единой! У соседки телевизор был, у нас не работал, мы к ней бегали. Я с работы — и сразу к ней. Иришка тоже. Чуть не дрались за лучшее место на диване.

Голос подрагивал.

— Алиса, стоп.

Картинка замерла.

— Бабуль. Это ещё не всё. Алиса, включи фильм «Продавщица фиалок» с Сарой Монтьель.

В этот раз даже выбора не было — фильм пошёл сразу. Сара Монтьель в шляпке, букетик фиалок, испанские песни.

Бабушка не двигалась. Смотрела на экран. Потом медленно перевела взгляд на меня.

И вот тут я понял, что прокололся. По полной.

Глаза у неё стали другие. Очень внимательные. Так смотрят, когда складывают два и два.

Аура — блииин. Аура пошла такой осторожной, прозрачной паутинкой. Не так, как у человека, который что-то заподозрил. Тоньше. Как у того, кто услышал знакомую мелодию из соседней комнаты и пытается вспомнить — откуда он её знает.

— Гена, — тихо сказала она.

— А?

— А это ведь мы тоже с Максимкой смотрели. Когда он маленький приезжал. Я ему всё рассказывала, кто кого любит, кто кому сын. А он сидел и всё слушал.

У меня под рубашкой по лопатке поползла капля. Не от жары.

— И фильм этот, испанский. Тоже вместе с ним смотрели. Он же ко мне приезжал летом, когда мама на работе оставалась. Мы по вечерам и смотрели всё это. — Она помолчала. — Это он тебе тоже рассказывал? Ну, Максимка мой?

Чашка в её руке стояла ровно. Слишком ровно. Так держат, когда не хотят, чтоб дрожала.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Рыба на берегу, ёлки-палки.

В голове было пусто, как в гараже Палыча перед заселением. Ни одной нормальной фразы. Сказать «да, рассказывал» — она не поверит. Уж слишком точное попадание. Сказать правду — сесть напротив, выдохнуть и начать с «бабуль, ты только не пугайся».

А Сара Монтьель на экране продолжала петь про фиалки.