Глава 4

Калитка хлопнула так, что Маркиз с подоконника подскочил и испуганно покосился в сторону двери. Я ещё не придумал, что отвечать на бабушкин вопрос, а в сени уже ворвалось розовое. Как бы это не звучало, в этот раз, вынужден признать, меня спасла Людмила.

— Геночка-а-а! Привет!

Люда влетела на кухню в облаке своих приторных духов, в розовом пуховике нараспашку, с банкой варенья наперевес. Малиновое, ну а какое же ещё. Точно такое же, как описывал Серёженька.

— Баб Зин! С днём рождения тебя, дорогая моя! — она поставила банку на стол прямо рядом с тортом, наклонилась и чмокнула бабушку куда-то в район платка. — Здоровья тебе сто лет, и чтоб Гена твой тебя радовал, и…

Бабушка моргнула. Раз, другой. Та тонкая паутинка, что меня загоняла в угол ещё минуту назад, схлопнулась. Сверху лёг привычный фон — с лёгкой досадой, без злости. «Ну вот, началась песня». Я мысленно поставил Людмиле памятник. Прям тут, между самоваром и её банкой.

— Спасибо, Людочка, спасибо. Садись, чаю налью.

— Ой, баб Зин, я на минуточку, я ж знаю, у вас тут праздник семейный… — Люда плюхнулась на табурет так, будто эта «минуточка» часа на два, не меньше. Стрельнула в меня глазами. — Геночка, а ты загорел, что ли?

— Февраль, Люд. Где загорать-то.

— Ну подтянулся, я ж вижу. Стройный стал. — Торт то какой привез, как на свадьбу. — Она оттяпала себе большой кусок торта, не мелочась. — Геночка, а ты ж там один в Серпухове-то своём. Ну как так, а? Такой мужчина.

Я отхлебнул чая. Маркиз снова запрыгнул на подоконник и смотрел оттуда на Люду так, будто она ему лично должна.

— Кстати, Люд. Как там «Матиз»?

Вилка с куском торта зависла на полпути ко рту.

В ауре у неё мигнуло. Не то чтобы стыд. Так, тень его. Пристроилась с краю и тут же отползла обратно — мол, ну а чё такого-то. На корне языка проступило чуть кисловатое. Без жжёной резины. Так, бытовая такая полуправда.

— Матиз? — переспросила она, будто впервые это слово услышала. — А-а, Матиз! Ну заве-ёлся, заве-ёлся. Серёженька же у тебя — ну такой мастер, я тебе скажу. Серьёзный, обстоятельный. Я ему блинов напекла, он три тарелки съел, представляешь?

— Три.

— Ну, может, две. — Люда положила в рот кусочек тортика. — Геночка, а вот я что хотела. Мне ж в Москву надо смотаться. На «Садовод», понимаешь? Семена там, плёнку для парничка, ну и так… по мелочи — вещи кое-какие прикупить, купальник — лето же скоро. А одной-то страшно, Ген, ты ж сам знаешь, какие там нынче… Украсть могут. Сумочку выхватят — и поминай как звали.

Бабушка сидела напротив и пристально смотрела в чашку. Уголок рта у неё подрагивал. Готов был поклясться — еле сдерживается.

— А Серёженька твой, — заходила Люда уже на третий круг, — мужчина видный. Я при нём бы не побоялась. Уж он-то меня в обиду не даст. Ну может, а, Геночка? Он же у тебя там простаивает иногда?

«Простаивает». Серёга у нас сейчас, между прочим, под «Маздой» лежит. Простаивает он, ага. Как Маркиз в перерывах между крысами.

— Спрошу его, Люд.

— Спросишь? — Она выпрямилась на табурете, как первоклашка. — Ой, Геночка, спасибо! Я ж не нахаляву, я и за бензин, и за время…

— Спрошу, спрошу.

— Ну всё, побежала! Баб Зин, торт у вас царский, ох и Гена у тебя!

Чмокнула бабушку, ткнулась мне куда-то в скулу губами — я и отстраниться не успел, — и розовое вынеслось обратно в сени. Калитка громыхнула. Маркиз на подоконнике выдохнул и принялся умываться.

Бабушка подняла на меня глаза.

— Серёженька, значит.

— Серёженька, бабуль.

— Это который, помощник твой новый?

— Он самый.

Она медленно покачала головой. Хихикнула в чашку.

— Ну Людка. Ну зараза.

— Бабуль. Не сдавайте меня ей. Но мне жалко Серёгу. Он хороший парень, спокойный. А как там на «садоводе» гулять с ней будет — жалко мне его, она ж от него не отцепится.

— Не сдам, не сдам. — Махнула рукой.

Ещё с полчаса я мучил бабушку Алисой. Она запоминала с той дотошностью, с какой раньше переписывала рецепты в общую тетрадку. «Алиса, погоду. Алиса, время. Алиса, кино». Один раз попросила «Алиса, расскажи про артрит» — и Алиса честно зачитала первые три предложения из медицинской статьи. Бабушка кивнула с серьёзным видом.

— Толковая девка.

— Бабуль, это программа.

— Программа, программа… А по делу же.

К Саре Монтьель и к Максимке она больше не возвращалась. Но я видел — крутится вопрос. Не на поверхности. Где-то глубже. Сидит, как Маркиз в засаде, и ждёт. Аура изредка проскакивала той самой паутинкой. Тонкой и прозрачной, почти не заметной. Почти.

На пороге я её обнял. Маленькая совсем, под подбородок мне.

— Бабуль, я скоро снова приеду.

— Угу. Ты Алисе скажи, чтоб напомнила.

— Алиса, напомни Гене приехать в гости.

«Хорошо, напомню».

Бабушка фыркнула в платок.

* * *

В Серпухов я въехал уже в темноте. Поставил «Кию» на привычное место, поднялся, сбросил куртку. Телефон ёкнул в кармане ровно тогда, когда я открывал холодильник.

«Как прошёл день рождения бабушки?»

Валерия. Я закрыл холодильник — так и не достав ничего. Сел к столу, повертел телефон в руках. Подумал, как это вообще пересказать — Люду в розовом, банку варенья, Сару Монтьель и тонкую паутинку в бабушкиной ауре.

Никак не пересказать.

«Отлично. Шаль понравилась, Алиса тоже. Кот поймал крысу. Торт был вкусный. Жизнь прекрасна».

Отправил.

Три смеющихся эмодзи прилетели почти сразу. Потом — «Кот? Крысу⁇ Подробности!!»

Я открыл журнал вызовов. Палец завис над «Валерия».

Нажал.

Ответила на первом же гудке.

— Ну ты и оперативный. Я только написала.

— Я тоже скучал.

В ответ был лишь смех. Добрый такой, искренний.

— Что?

— Ничего. Приятно. Рассказывай.

Я зажал телефон между ухом и плечом и полез в холодильник по второму заходу. На полке лежал кусок говядины — вырезка, брал на рынке у мужика с усами как у Будённого. Рядом — лук, пара морковок, кабачок и болгарский перец.

— Лер, я сейчас буду готовить. Стук ножа в трубке вытерпишь?

— Готовить? Ты?

— А что такого.

— Гена. Ты в прошлый раз сказал, что у тебя кулинарный потолок — пельмени из пачки.

— Я скромничал.

— Угу.

Я достал доску, шлёпнул мясо на разделочную. Включил громкую связь, телефон — на подоконник, экраном ко мне.

— Тааак, а что готовишь.

— Ну… Вот, достал овощи, еще говядину. Мужик клялся, что бычок ел только клевер и думал о вечном..

— Ты доверчивый.

— Я голодный. Это разные люди.

Она засмеялась. Тихонько. Я нарезал лук кольцами — не мелко, как в кулинарных шоу, а по-человечески. Глаза тут же щипнуло.

— Лер.

— А?

— Если я сейчас заплачу, так и знай — это лук.

— Принято к сведению.

— Просто, чтоб без иллюзий.

Мы смеялись оба.

Мясо я порезал поперёк волокон. Этому меня в прошлой жизни учил один шеф в Барвихе, на каком то мастер-классе.

— Лер, а ты ужинала?

— Я яблоко съела.

— Это не ужин.

— Это ужин занятой женщины.

Сковорода уже шипела. Я кинул мясо — оно зашкворчало так, что Валерия в трубке охнула.

— Ого. Это что было?

— Это был момент истины. Мясо встретилось со сковородкой.

— Звучит многообещающе.

— Лер, ты вообще о чём думаешь.

— О еде. Ты сам начал.

Я хохотнул. Перевернул кусок щипцами. Корочка пошла такая, что хоть в учебник. Я аж сам себе кивнул — мол, молодец, Петров, не безнадёжен. На четвёртом десятке наконец научился жарить мясо. Хвалю.

— Лер.

— Что.

— Ты сейчас где?

— На диване. С ноутбуком.

— Закрой ноутбук.

Пауза. Шорох. Щелчок.

— Закрыла.

— Молодец.

— Что дальше.

— Дальше ты мне рассказываешь, как у тебя прошёл день. По минутам.

— Гена, ты с ума сошёл? У меня день начался в шесть утра.

— Вот с шести и начинай.

— Ты издеваешься.

— Я режу овощи. Мне нужен фоновый шум.

— Я тебе фоновый шум?

— Ты мне приятный фоновый шум. Это разные вещи.

— Ладно. В шесть прозвенел будильник. Я его выключила и проспала ещё двадцать минут.

— Бунтарка.

Лера хмыкнула.

— В шесть двадцать встала, пошла на кухню…

И так она говорила. Минут десять.

Я слушал и резал перец. Потом морковку — соломкой. Бросил всё к мясу, плеснул соевого, кинул перца. Помешал.

— Лер.

— Что.

— У меня сейчас пахнет так, что я готов сам у себя одолжить денег и заплатить, чтоб наброситься на еду.

— Хвастаешься.

— Разве что самую малость.

— Это одно и то же.

— Не придирайся.

Я снял сковороду с огня. Достал тарелку, положил мясо. Овощи рядом. Сел. Вилка, нож. Телефон — напротив, экраном ко мне.

— Лер.

— А?

— Я ем.

— Слышу.

— Это нормально, что я при этом с тобой разговариваю?

— Это, Гена, у нас называется «ужин по телефону».

— Романтично.

— Ты издеваешься?

— Нет. Серьёзно.

В трубке стало тихо.

— Ты тут?

— Ага.

— Я что-то не то сказал?

— Ты сказал то. Кушай давай, а я буду дальше рассказывать.

И она рассказала. Про то, как в детстве у бабушки в Ростове ела борщ и как дед всегда говорил, что мужик должен есть так, чтоб «было слышно за два двора». Но это сейчас не про меня. Про то, что ей сейчас хорошо. Что она не помнит, когда в последний раз вот так — просто лежала и с кем то разговаривала. Без повестки, без «давай к делу».

Я доел. Отодвинул тарелку. Моя очередь была рассказывать. И я рассказал как поздравил бабушку, какой был торт, как учил пользоваться Алисой, как та удивлялась её ответам. Лера смеялась, когда я сказал что учудил Маркиз и сказала, что выбросила бы тот тапок вместе с трофеем кота. Про Люду я само-собой не рассказывал — это было лишнее. Закончил тем, что бабушке понравились анекдоты от Алисы, парочку пересказал.

Лера смеялась. По-настоящему, в голос.

— Спокойной ночи, Гена.

— И тебе, Лер.

— Целую.

— Угу.

Положил телефон экраном вниз. Посидел минуту, глядя в окно. Фонарь, снег, чья-то «Лада» с белой шапкой на крыше. Тихо.

Встал. Помыл тарелку. Сковороду оставил отмокать до утра.

Пошёл спать.

Будильник как обычно разбудил в семь. Я даже не дёрнулся — открыл глаза и лежал, слушая, как на кухне попискивает мультиварка. Каша готова. Звук уже привычный, как когда-то вибрация телефона на тумбочке в «Временах года».

Сел. Спустил ноги на пол. Тело отозвалось ровно, без скрипа в пояснице и без ощущения, что тебя ночью молотили мешком с песком. Овсянка, гараж, Барон по утрам. Пробежки. Не курить, не бухать, не жрать после девяти (по-возможности). Тело Гены, видать, не верило своему счастью. Я, если честно, тоже не очень.

Зашел в ванную, включил свет и посмотрел в зеркало.

Я постоял, разглядывая мужика напротив. Темно-русые волосы, нормально подстриженные. Щетина не как у бомжа на остановке, а по форме челюсти. Глаза серо-голубые, ясные. Без тех фиолетовых синяков, которые были, когда я первый раз сюда заглянул и чуть не сел на край ванны от увиденного.

И вот тут странное. Это был не Макс Викторов и не тот Гена Петров, которого я застал, как заброшенный дом с проваленной крышей. Это был я.

— Доброе утро, — сказал я отражению.

Овсянка, банан кружочками, два тоста, зелёный чай. Желудок Гены принимал это всё как старый пёс — молча, благодарно, не вспоминая прошлую жизнь, где он встречал утро с похмелья и сигареты натощак.

Макс внутри меня, тот самый, который раньше орал «это что, концлагерь?», сидел тихо. Привык. Иногда ныл, когда я в очередной раз кидал в чашку пакетик, а не молотил эспрессо на кофемашинке. Но ныл вяло, для проформы.

Я жевал и листал телефон.

Три записи на «Диагност» — «Логан», «Солярис» и аноним с пометкой «Проверить что гремит». Сообщение от Толи: «Ген, станок для шиномонтажа видел на Авито за 80 тыс., посмотри. Три года в эксплуатации, говорят живой». Я мысленно поставил галочку. Восемьдесят. Не разорит.

Дальше Оля Курочкина: «Reels набрал 5 тысяч, мы в топе!». И эмодзи салютов столько, что экран еле поместил. Я улыбнулся. Пять тысяч — это, конечно, не Bloomberg. Но для серпуховского сервиса, где мужик в спецовке объясняет, как не быть лохом на диагностике, — вполне.

Последнее. «Доброе утро ☀️».

Валерия. Без подписи, без вопросов, ничего. Солнышко. Я смотрел на это солнышко секунд пять, и в груди стукнуло мягко, не туда, куда положено по анатомии. Написал «Поедешь сегодня в офис или из дома?». Стер. Написал «Доброе утро ☕». Отправил.

Идиот. Ну и ладно.

Джинсы нормальные, не те, в которых Гена в первый день встречал меня в зеркале, как привет из девяносто восьмого. Свитер — тёмно-синий, чуть колючий по шее. Куртка. Ботинки.

Закрыл дверь, ключи положил в карман.

На лестнице меня встретил знакомый цокот когтей. Барон вылетел из-за угла, как мохнатая торпеда, и впечатался мне в ноги. Хвост работал на оборотах вертолёта. теплый язык прошёлся по тыльной стороне ладони — я даже отдёрнуть не успел.

— Барон, ну ты что. Я ж не колбаса.

Интерфейс рядом с ним привычно молчал. Будто кто-то выключил все радиостанции и в эфире только белый шум — тот, под который хорошо засыпать.

— Доброе утро, Геночка.

Тамара Ильинична стояла на пролёте ниже, в халате под пуховиком, с поводком в руке. Седой пучок чуть растрепался.

— Доброе утро, Тамара Ильинична.

Она посмотрела на меня. Прищурилась. Так смотрят через окошко на почте, проверяя — твой это паспорт или ты по чужому за посылкой.

— Ты сегодня какой-то… светлый.

— Светлый?

— Светлый, светлый. Случилось чего хорошее? Ты скажи, я тоже порадуюсь.

Я почесал Барона за ухом. Он закрыл глаза от удовольствия.

— Ничего особенного, Тамара Ильинична. Просто утро хорошее.

— Ну дай-то бог, дай-то бог. — Она дёрнула поводок. — Барон, пошли домой, а Гену на работу пора.

Барон послушно пошел домой.

«Киа» завелась с пол-оборота. Печка зашипела, правда, ещё холодная. Я воткнул заднюю, выехал со двора, проехал вдоль ряда сонных машин. Включил навигатор.

Заказ уже висел. Подача через пять минут, Ворошилова, до автовокзала. Обычный утренний заказ.

Я тронулся.

И тут телефон в подстаканнике пискнул вызовом.

Незнакомый. +7 (495)… Москва.

В голове щёлкнуло сразу штуки четыре версии. Каспарян? Вряд ли. Налоговая? Рано, восемь утра. Журналисты? Анна Игоревна звонит со своего, её номер я знаю. Мошенники?

Кто-то новый.

Я съехал на обочину. Поставил аварийку. Не люблю говорить за рулём с незнакомыми. Тем более с московскими.

Один гудок. Второй. Третий. Пусть подождёт. Кто бы ты ни был, друг мой, я уже не тот мальчик, который хватает трубку с первой ноты.

— Алло?

Пауза.

Не та, когда связь плохая или когда секретарь переключает на босса. Другая. Будто на том конце кто-то стоит у края бассейна и решает — прыгать или развернуться.

— Геннадий Дмитриевич Петров?

Голос мужской. Низкий, чуть с хрипотцой — такая бывает у курильщиков лет в шестьдесят, когда вроде и бросил, а голос еще не восстановился. Уверенный. Без подобострастия и угрозы. Просто уверенный.

— Слушаю вас.

Пауза с той стороны затянулась.

Я слышал, как он дышит. Не часто, не сбито. Набирает воздух. Так делают перед прыжком с вышки.

— Меня зовут Дмитрий Андреевич Романов.

В лобовое косо ударило солнцем. Я зажмурился. Опустил козырёк.

— Я… — Он запнулся. Откашлялся. — Я думаю, что я ваш отец.

Нога сама нажала на тормоз. Хотя машина и так стояла.

— Пожалуйста, не кладите трубку.