Глава 11

Я лёг в начале двенадцатого. Свет в комнате не выключил сразу, полежал минут пять с открытыми глазами, смотрел в потолок. В голове по кругу проходили три картинки. Старый «Кашкай» с люфтящим сайлентблоком. Елена Дроздова в поле у промзоны, в светлом платке. И эта бабушка, которая едет в микрофинансовую помойку с паспортом в кармане.

Я повернулся на бок, потянулся к выключателю, щёлкнул. Комната провалилась в темноту. Слышно было только за стенкой дядю Колю, который по обыкновению начал свою храповую программу. Спать под этот аккомпанемент я уже научился.

Глаза закрылись. Веки потяжелели. И ровно в эту секунду телефон на тумбочке завибрировал, дёрнулся, мигнул экраном.

Я выругался про себя. Нащупал смартфон, скосил глаза.

Лера.

Я ткнул в зелёную кнопку.

— Да, Лер.

— Гена. — Голос у неё был не такой, как обычно. Тише, плотнее. Будто она зажимала трубку ближе к губам, чтоб ни одно слово не вышло за пределы комнаты. — Ты не спишь?

— Только лёг.

— Можешь приехать? Мне страшно.

Я сел на диване. Сонливость отрубило, как будто выдернули шнур из розетки.

— Что случилось?

— Ничего. — Пауза. — То есть. Можешь приехать? Мне как-то… не по себе. Я понимаю, что час ночи, и это глупо, но…

— Уже еду.

— Точно? Гена, я правда…

— Через час буду. Двери никому не открывай. Охрану предупреди, что я еду.

— Хорошо.

Она положила трубку первой. Я секунду смотрел на тёмный экран, потом включил свет.

Натянул джинсы, свитер, куртку, схватил ключи, права, обул ботинки. На кухне из холодильника взял минералки полторашку, сунул в боковой карман куртки. Сполоснул лицо холодной водой, потер ладонями щёки.

Старый крузак Виталика во дворе стоял на месте. Чужих машин у подъезда не было. Я сел в «Киа», завёл, прогрел секунд тридцать. Виталик из окна второго этажа курил, проводил меня взглядом, кивнул. Я кивнул в ответ.

По М2 ночью ехать хорошо. Фуры на правой полосе, пара дальнобоев, редкие легковушки. Я держал сто двадцать, сбавляя перед камерами, бросал взгляд в зеркало раз в минуту. За мной никто не висел. Или висел так, что я этого не замечал.

Аналитик внутри уже включился. Лера не из тех, кто звонит ночью и говорит «страшно» из-за плохого сна или скрипа за окном. Она бизнесвумен, у неё СБ, охрана, камеры по периметру коттеджа и автоматические ворота. Если она говорит «страшно» — значит, реально страшно. Значит, что-то конкретное.

Я перебирал варианты. Кирилл, бывший. Маловероятно — он после суда сидит тише воды. Конкуренты по бизнесу — возможно, но Лера это переварила бы сама, без ночных звонков. Третий вариант мне очень не нравился, и я его до приезда старался не разворачивать. Потому что если третий — то это я.

К Лере я подъехал в час десять. Ворота поползли в сторону, охранник в будке поднял на меня глаза от планшета и махнул рукой — проезжай. На крыльце горел один из боковых фонарей, верхний прожектор был выключен. Я заглушил мотор, вышел.

Лера открыла дверь сама, ещё до того, как я дошёл до крыльца. В сером халате поверх чего-то домашнего, волосы собраны кое-как, заколка съехала набок. И вот тут меня накрыло интерфейсом — прямо с порога, через два метра холодного ночного воздуха.

Янтаря не было. Был серо-голубой, плотный, ровный, как болотная вода под коркой первого льда. По нему шла мелкая колючая рябь. На язык лёг вкус валидола, металла и чего-то кислого, как несвежий кофе. Тревога, которая стоит уже не первый час. Человек извёлся.

— Привет, — сказала она. — Ты быстро.

— Дороги пустые.

— Чаю? — спросила она и тут же махнула рукой. — Хотя какой чай во втором часу ночи. Пойдём в гостиную.

В большой гостиной горел один торшер у дивана. В камине дотлевали угли. Лера села на диван, поджав ноги, накинула на колени плед. Я опустился рядом.

— Рассказывай, — сказал я. — С самого начала. Не спеша.

Она подобрала под себя ноги, обхватила колени руками. Серо-голубое в её ауре чуть качнулось, но не отступило.

— Ты будешь смеяться, — сказала она. — Или решишь, что у меня паранойя.

— Не буду. И не решу.

— В начале недели моя служба безопасности — ну, Володя, который у меня за всё это отвечает, — он сказал, что вроде как заметил машину. Возле офиса. Серая, обычная, ничего особенного. Стояла, потом уехала. Он сказал, может показалось. Я не придала значения. Мало ли машин.

Я слушал. Не перебивал.

— На следующий день — опять. Уже другая. И возле офиса, и потом, когда я домой ехала, Володя сказал, что за нами кто-то держался до самого съезда с трассы. Я ему — Володя, ты меня пугаешь. А он серьёзный такой стал. — Она сглотнула. — А вчера уже совсем явно. Прямо демонстративно. Как будто им всё равно, видим мы их или нет.

— И что Володя?

— Володя у меня бывший опер. — Она усмехнулась криво, без веселья. — Он не выдержал. Они с напарником вчера вечером… в общем, они того перехватили. Который следил. Прижали где-то на парковке у торгового центра.

Я выпрямился.

— И?

— И ничего. — Серебряная нить мелькнула в её ауре и тут же утонула обратно в серое. — Володя его припугнул. Тот сказал, что да, был заказ. Следить за мной, фиксировать передвижения, контакты, с кем встречаюсь. И всё. Заказчика не назвал. Сказал — работаю через посредника, сам не знаю, кто платит. Володя говорит, скорее всего, не врёт. Такие реально часто не знают.

— Володя отпустил его?

— Отпустил. Сказал, держать дальше нет смысла, он своё сказал, заказчик и так через час узнает, что слежка выявлена. Лучше отпустить и подготовиться.

— Правильно сделал.

Я помолчал. Внутри у меня всё подобралось и встало по местам, холодно и чётко.

— Гена, — она повернулась ко мне, и зрительный контакт ударил по интерфейсу втрое — серо-голубое накрыло меня плотно, до тошноты. — Володя сейчас проверяет всех. Всех контрагентов, с кем у меня за последний год были отменённые контракты, сорванные сделки, конфликты. Кирилла проверяет, бывшего. Юлю эту, которую я с волчьим билетом выгнала. Всех. И — ничего. Ни одного мотива, который тянул бы на наружку. Это дорого, Гена. Следить за человеком — это очень дорого. Никто не будет тратить такие деньги из обиды за сорванный контракт на хлопок.

Я взял её руку. Холодная, пальцы напряжённые, накрыл её ладонь своей.

— Лер.

— Что?

Я молчал секунд пять. Не для драматизма. Я просто в эту секунду решал, с чего начать.

— Помнишь, я тебе говорил. Тогда, у камина. Что есть вещи, которые я не могу тебе рассказать. Не потому что не доверяю. А потому что это может быть опасно для тебя.

Серо-голубое в её ауре дрогнуло. По краю проступила тонкая лимонная вспышка — не лжи, а догадки. Человек складывает два и два.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорила она, — что это из-за тебя?

— Не знаю наверняка. — Я держал её взгляд. — Но не исключаю.

Она отняла руку. Не резко — просто высвободила, прижала к груди, отодвинулась на полшага вглубь дивана.

— Во что ты меня втянул?

Голос ровный. Без визга и слёз. И от этого хуже. Истерику я бы пережил легче.

* * *

— Сейчас расскажу, — сказал я. — То, что смогу. Не всё. Но то, что касается тебя напрямую — обязательно.

Она кивнула.

— Помнишь, ты говорила, что наводила обо мне справки?

— Помню. — Она усмехнулась. — «Гена-Сервис», пожар, погибший сотрудник, чистая кредитная история. Всё сходится, но ты не обычный. Я помню каждое слово, Петров.

— Так вот. Есть человек. Дроздов. Олег Константинович.

— Это который тебе сервис сжёг?

— Он самый.

— Да, ты говорил.

— Говорил. — Я смотрел на угли в камине, потому что смотреть ей в глаза и одновременно подбирать слова было слишком. Интерфейс на огне отдыхал — пламя не фонит. — При том пожаре погиб мой друг. Лёха. Он был мастером, единственным, кто у меня работал. Угорел в подсобке. Официально — несчастный случай. По факту — поджог. И заказал его Дроздов, потому что я не захотел продать ему гараж по цене вдвое ниже рынка.

Лера молчала. Серое в её ауре стало гуще, но колючая рябь притихла. Человек слушал.

— Сейчас я пытаюсь с ним расквитаться, — сказал я. — Не кулаками. По-другому. У меня адвокат хороший. — Я улыбнулся ей.

— Ройтман, — сказала она. — Я же тебе его и порекомендовала.

— Он самый, Ройтман. Он любит запутанные дела.

— Любит. — Она слабо улыбнулась. — Он мне как-то сказал, что простые дела — это для тех, кто не умеет думать. А при чём тут я, Гена?

— При том, что Дроздов давит. Всеми способами. Проверки, инспекции, налоговая, пожарка — это всё по кругу, каждую неделю. Мы с Ройтманом отбиваемся. Были и силовые попытки — поджигателя ко мне присылали с канистрой. Я ЧОП нанял, камеры поставил, его и взяли. Сейчас он в СИЗО, дал показания.

— Господи, Гена. — Она прижала ладонь ко рту. — Ты мне про это всё рассказывал как… как анекдот. Про экзорцизм с «Фокусом». А у тебя там канистры с бензином.

— Одно другому не мешает. — Я пожал плечами. — С «Фокусом» реально смешно было.

Она не засмеялась. Смотрела на меня, и серо-голубое в её ауре медленно перетекало во что-то новое — серебряную нить, тонкую и слегка дрожащую. Она начинала собираться.

— А я тут при чём? — повторила она. — Дроздов твой. Сервис твой. Поджигатель в СИЗО. Я-то тут с какого боку?

Вот. Самый тяжёлый момент. Я набрал воздуха.

— С того, что ты — моё слабое звено, — сказал я. — У меня всё прикрыто. Бокс под камерами, ЧОП, юрист. А ты — на виду. Красивая, известная в своих кругах женщина, рядом с которой меня видели. И если кто-то умный ищет, через что на меня надавить, — он найдёт тебя. Это просто. Я… — Я запнулся. — Я просто не думал, что они смогут так быстро тебя вычислить. Это моя ошибка.

* * *

Она долго молчала. Уголек в камине щёлкнул, выбросил искру на каминную плиту, та погасла.

— Усиль охрану, — сказал я. — Володя — это хорошо, но один Володя на тебя — мало. Пусть кто-то из его людей станет твоей тенью. Круглосуточно. До работы, на работе, домой. Если у него людей не хватает — я найму. Скажи только, я завтра же организую.

— Я дам ему поручение, — сказала она тихо. — У него есть, кого подключить. Это не проблема.

— И в офис левых не пускай. И курьеров проверяй. И…

— Гена. — Она положила руку мне на колено. — Я бизнесвумен, а не дурочка из деревни. Я знаю, как закрываться. Просто… — Она запнулась. — Просто я не понимала, от кого. А теперь, кажется, понимаю.

Я накрыл её руку своей. На этот раз она не отняла.

— Это всё? — спросила она. И посмотрела мне в глаза. Прямо, в упор, без отвода. — Или есть ещё что-то?

И вот тут интерфейс выдал мне такое, от чего я внутренне сжался. Серо-голубое отступило. Поднялась чистая, незамутнённая лазурь — надежда. Надежда на то, что я скажу правду. Она ждала её от меня, всем телом ждала, и врать в эту лазурь было всё равно что плюнуть в открытую ладонь.

Я молчал. Несколько минут. Не для эффекта — я правда решал, сколько правды можно отдать.

Я этот разговор прокручивал в голове сотни раз. Может, тысячи. По дороге в Дубки, ночью на диване или утром под душем. И каждый раз приходил к одному и тому же: всю правду сказать нельзя. «Я — Максим Викторов, миллиардер, которого утопили на Мальдивах, и я переселился в тело таксиста» — это не та фраза, после которой женщина спокойно допивает вино у камина. После такой фразы вызывают санитаров. А если она поверит — она станет носителем тайны, за которую людей убивают не задумываясь. И тогда наружка покажется ей детским утренником.

Нет. Полную правду — нельзя. Но и соврать в эту лазурь я не мог.

— Не всё, — сказал я наконец. — Есть ещё кое-что. Но всего я тебе сказать не могу. Прости.

Лазурь дрогнула. По краю мелькнула серая обида, но тут же утонула.

— Скажи, что можешь, — сказала она. — Я должна знать хотя бы то, что меня касается. Я имею право, Гена.

— Имеешь.

Я смотрел в камин и собирал из правды конструкцию, в которой не было ни одного прямого вранья. Только умолчания. Полуправда — она хуже лжи, она тяжелее, потому что ты сам себе противен, но интерфейс её не ловит. Лимонной ряби нет. Жжёной резины нет. Только горечь у меня самого на языке, моя собственная.

— Полгода назад погиб один бизнесмен, — сказал я. — Может, слышала. Максим Викторов.

Она кивнула. Медленно.

— Слышала. Об этом все заголовки трубили. Никель, заводы. Даже вчера у меня в офисе кто-то его упомянул, что-то там про то, что он то ли жив, то ли в монастыре. Сплетни какие-то. А ты-то тут при чём?

— При том, — сказал я, — что он в своё время попросил меня присмотреть за его бабушкой. Она живёт под Тулой. Одна, в деревне. И когда я узнал, что он погиб, я… ну, продолжил. Присматриваю. Лекарства, продукты, крышу вон перекрыть нужно. Помнишь, ты подарок советовала на её день рождения, Алису ей дарил, кот у нее большой рыжий. Так вот — это его бабушка.

Это была правда. Кривая, вывернутая наизнанку, но правда. Бабушка Зина — бабушка Макса. И Макс — это я. И я за ней присматриваю. Каждое слово — чистое. Только связи между ними не та, что она себе нарисует.

— А не так давно, — продолжил я, — на меня вышли люди из службы безопасности его компаньонов. По бизнесу. И стали вешать на меня то, чего нет. Будто я что-то знаю, что-то у меня есть. Ищут слабые точки. Бабушка — одна из них, через неё уже пытались подобраться. Я съехал с темы и они по всей видимости поверили. И вот теперь, похоже, нашли тебя. Это еще одна версия откуда слежка за тобой.

Лера молчала долго. Подобралась ко мне ближе, прижалась плечом, потом — головой к плечу. Я обнял её. Серо-голубое в её ауре оседало, медленно, как муть в стакане, если его не трогать. Сверху проступал бледный янтарь. Не полный, не густой, как обычно. Но проступал.

Я ждал истерики. Я был к ней готов — к «куда ты меня втянул», к «зачем мне это всё нужно», к «между нами всё кончено, Петров, иди разбирайся со своими бандитами сам». Я бы понял. Имела бы полное право.

Но она задала вопрос, которого я не ждал.

— Скажи, — проговорила она в мою футболку, тихо, — а каким боком ты вообще к этому Викторову? Откуда вы знакомы? Таксист и миллиардер.

Я чуть не улыбнулся. Аналитик в её голове, оказывается, никуда не делся даже сейчас — выцепил единственную нестыковку во всей легенде.

— Да никаким, Лер, — сказал я. — Иногда так бывает. Подвозишь кого-то в такси, разговоритесь, а потом жизнь тебя с этим человеком ещё раз сводит.

Она чуть отстранилась. Посмотрела на меня снизу вверх, с прищуром. И в этом прищуре, что характерно, было больше Леры прежней, чем за весь сегодняшний вечер.

— Это ты сейчас, — медленно сказала она, — про нас, что ли, намекаешь? Подвёз в такси, а потом жизнь свела?

Я улыбнулся.

— Ага.

Она фыркнула. Янтарь в её ауре окреп, золотистая искра мигнула у виска — слабо, но мигнула. И на язык мне впервые за всю ночь упала тонкая нота карамели.

— Хитрый ты, Петров, — сказала она. — Ужас. И что у вас с Викторовым было? Что он тебе сказал-то, когда про бабушку просил?

— Да обычное, — пожал я плечами. — Что бабка старая, упёртая, из деревни ни в какую, а присмотреть некому. Он вечно занят. Вот и попросил поглядывать, денежку дал. Я и поглядываю.

Полуправда давалась мне всё тяжелее. Каждое слово приходилось взвешивать, прежде чем выпустить, и от этого внутри копилась усталость, плотная, как мокрый песок. Но я не врал. Я просто не договаривал. А не договаривать — это не то же самое, что лгать, как бы противно ни было себе это объяснять в уже три часа ночи.

Она помолчала. Потом выпрямилась, повернулась ко мне всем корпусом. Серо-голубое окончательно ушло. Остался янтарь — не праздничный, тревожный по краю, но плотный. И серебряная нить через него. Решимость.

— Знаешь что, Петров, — сказала она. — Я тебе сейчас одну вещь скажу. А ты запомни хорошенько.

— Слушаю.

— Что бы там у тебя ни происходило. Викторов, Дроздов, бабушки, поджигатели, наружка — что угодно. Если ты меня предашь, — она ткнула меня пальцем в грудь, твёрдо, — я тебя сама удушу. Лично. Никакие ЧОПы тебя не спасут. Понял?

— Понял.

— А в остальном… — Янтарь у неё полыхнул, и карамель на моём языке стала почти сладкой. — В остальном я с тобой. Раз уж так сложилось. Раз уж жизнь нас в такси свела.

Я притянул её к себе. Она ткнулась лбом мне в плечо, и я почувствовал, как её отпускает — физически, телом, по чуть-чуть. Колючая рябь растворилась. Осталась тёплая, чуть усталая тишина, в которой потрескивал камин.

* * *

Мы сидели так минут двадцать. Молчали. Я смотрел в огонь, она — куда-то в темноту за окном, где за двойным стеклопакетом стоял её аккуратный, охраняемый, теперь уже не такой надёжный посёлок.

— Скажу Володе и он завтра с утра подключит человека, — сказала она наконец. — И за домом понаблюдает. И знаешь… я ему скажу, чтобы он с твоим ЧОПом скоординировался. Раз уж мы в одной лодке.

— Скоординируется, — кивнул я. — Я дам контакт. «Щит», нормальные ребята, реагируют за три минуты.

— Три минуты. — Она усмехнулась. — Ты всё считаешь, да? Минуты, метры, проценты.

— Профессиональная деформация.

— Таксиста?

— Угу. — Я посмотрел на неё. — Очень считающего таксиста.

Она засмеялась. Тихо, но по-настоящему, и от этого смеха у меня внутри что-то отпустило тоже. Зараза, я ведь весь день, всю дорогу сюда был сжат в пружина, и только сейчас, услышав, как она смеётся, понял, насколько.

— Останешься? — спросила она. — Четвертый час… Куда ты поедешь.

— Останусь.

— Вот и правильно.

Она встала, протянула мне руку. Я поднялся. Угли догорели.

— Гена, — сказала она с лестницы.

— М?

— А вот эта бабушка под Тулой. Викторовская. — Она держалась за перила, смотрела на меня сверху. — Ты к ней правда крышу поедешь перекрывать?

— Правда.

— Сам?

— С мужиками.

Она помолчала.

— Странный ты человек, Петров, — сказала она наконец. Без претензии. Скорее с удивлением. — Миллиардеры тебя в наследники бабушек назначают, депутаты тебе сервисы жгут, а ты крыши кроешь.

— Жизнь насыщенная, — согласился я. — Не соскучишься.

— Не соскучишься. — Янтарь у неё на лестнице горел ровно, тепло, с золотистой искрой. — Идём уже. Тень моя завтра в восемь приедет, надо хоть поспать.

Я выключил свет в гостиной и пошёл за ней наверх. Внутри было тихо. Впервые за весь день — по-настоящему тихо, без шестерёнок, без раскладов, без шахматной доски. Доска никуда не делась, она ждала за порогом, со всеми своими фигурами. Каспарян, Иван, Дроздов, Орлов, флешка, письма из Катманду, наружка у её офиса.

Но это всё было — потом. Завтра.

А сейчас я просто шёл по тёплой лестнице за женщиной в сером халате, которая час назад была готова меня удушить, а теперь сказала «я с тобой». И этого, по-хорошему, было достаточно.