Глава 12

Проснулся я в шесть. Ну как проснулся — меня разбудило то, что Лера в очередной раз пыталась тихо выпутаться из-под моей руки. Осторожно так, по миллиметру, как сапёр.

— Ты куда? — спросил я, не открывая глаз.

— В офис надо, — шёпотом ответила она. — Спи.

Спать после этого было уже глупо. Я полежал секунд десять, прислушался к себе. В голове — список дел на сегодня, длинный, как чек из «Ленты» перед Новым годом. Сел, спустил ноги на тёплый пол с подогревом. Вот же ж, подумал я. На Ворошилова линолеум по утрам как каток, а тут пол греет пятки. С момента, как я поселился в тело Гены, прошло не так много времени, но от такого комфорта, я похоже уже стал отвыкать.

— Я тогда тоже встаю, — сказал я. — Дел сегодня вагон и одна тележка.

Пошёл в душ. Прохладная вода ударила по затылку, и мозг наконец включился в рабочий режим. Я стоял под струёй, прокручивал утренний маршрут — Ройтман, потом обратно в Серпухов, заскочить в диагност, — и тут дверь душевой кабины тихо отъехала в сторону.

— Ты же в офис собиралась, — сказал я.

— Собиралась, — согласилась Лера.

В офис она конечно опоздала. Через час мы снова вставали с кровати, в которую мы как-то незаметно переместились с душа.

— Завтрак будет минимальный, — предупредила она, натягивая халат. — Я не успеваю.

— Кофе и бутерброды — уже пир.

* * *

Завтракали действительно быстро, стоя у кухонного острова. Кофе, хлеб, наспех порезанная колбаса. Лера красилась прямо на ходу, заглядывая в маленькое зеркальце, периодически отвлекаясь на ответы кому-то в рабочем чате.

— Я тебя подброшу, — сказал я. — Мне всё равно в Москву.

— У меня машина с водителем.

— Отпусти. Поедешь со мной.

Она глянула на меня поверх телефона, прищурилась.

— А Володя?

— А Володя пусть едет следом. Ему по работе положено.

Так и вышло. Я выкатил «Киа» за ворота, и в зеркале сразу нарисовался тёмный внедорожник — Володина машина. Держался он грамотно, в двух корпусах, не приклеивался, но и не терял. Профессионал. По М2 мы шли спокойно, Лера копалась в почте, я вёл и краем глаза следил за хвостом. Теперь хвост был свой, и от этого на душе было непривычно ровно.

У её офиса на Большой Полянке я притормозил у бордюра. Володя встал чуть сзади, вышел из машины. Я тоже вышел.

— Знакомьтесь, — сказала Лера, выбравшись на тротуар. — Гена. Владимир.

Мы пожали руки. Ладонь у Володи была сухая, жёсткая, хватка спокойная — без проверки на излом, без понтов. И интерфейс тут же выдал свой фейерверк. Ровный серо-стальной фон, плотный, без рваных краёв. Никакой бытовой суеты, никакого желания мне понравиться или, наоборот, показать, кто тут главный. Чистая профессиональная собранность. На языке — что-то вроде холодного чая, остывшего, но крепкого.

Ну что сказать. Повезло Лере с безопасником. С таким жить спокойнее.

— Наслышан, — сказал Володя.

— Взаимно.

— Координаты вашего ЧОПа Валерия Сергеевна десять минут назад скинула. Сегодня созвонюсь с их старшим.

— «Щит», старший — Костя. Положительный персонаж.

Володя кивнул. Лишних слов он по всей видимости не любил, это читалось без всякого интерфейса.

Лера приобняла меня, чмокнула в щёку и шепнула на ухо так, чтобы Володя не слышал:

— Мне было очень хорошо.

И упорхнула. Серое стеклянное крыльцо проглотило её, мелькнул подол платья — и всё.

Мы с Володей перекинулись ещё парой фраз. Я отдал ему прямой номер Кости, он записал в телефон. Договорились, что если что-то рядом с Лерой шевельнётся, он звонит мне напрямую, минуя её, чтобы лишний раз не пугать. Логично. Я бы сам так выстроил.

Потом сел в машину, достал телефон. Набрал Ройтмана.

— Герман Аркадьевич, доброе утро.

— Доброе, Геннадий. — Голос сухой, ровный, как всегда. — Слушаю.

— Я в Москве. Могу через час подъехать. Есть разговор, не телефонный.

Короткая пауза. Я представил, как он смотрит в ежедневник.

— Через час подойдёт. Кофе будет плохой, предупреждаю сразу.

— Я уже начинаю привыкать.

Он положил трубку первым. Я какое-время смотрел на телефон и вдруг вспомнил и набрал Романова.

— Геннадий. — В трубке был аэропортовый гул, объявления о посадке, чей-то детский плач. — Рад слышать.

— Дмитрий Андреевич, вы где?

— В аэропорту. Вылетаю с Питера. Часа через три буду в Москве, посадку еще не объявляли.

— А давайте я вас встречу. Заодно и пообщаемся, всё равно я в столице.

Снова пауза, но другая — не настороженная, а тёплая. Я даже без интерфейса её услышал.

— Был бы очень рад, — сказал он. — Шереметьево, терминал прилёта. Я выйду через обычный выход, не через бизнес.

— Найду. До встречи.

Я положил телефон в подстаканник, выехал с Полянки. До Ройтмана было минут сорок с учётом московских пробок. Я катил по набережной, смотрел на серую мартовскую Москву-реку и думал, что день будет длинный.

* * *

Кабинет у Ройтмана был всё такой же — узкий, заставленный папками, с видом на крыши и одинокий шпиль вдалеке. Кофе он сварил сам, в маленькой электрической турке, и не обманул — тот действительно был горький, как он и обещал. Я отпил, не поморщился. Бывало и хуже.

— Рассказывайте, — сказал Ройтман, садясь напротив. — Вы по телефону были собранный, а это у вас означает, что дело серьёзное.

Аура у него стояла индиго, глубокая, ровная, с чайным привкусом лимона на моём языке. Спокойный человек, который за тридцать лет практики видел всё.

Я рассказал. Без эмоций, по фактам, как он любит. Про Елену Дроздову, которая вышла на меня сама. Про гувернантку Светлану, двадцати трёх лет. Про то, что Дроздов сделал, пока жена была в Кисловодске. Про уволенную «за хищение» по сфабрикованным бумагам, про заявление в полицию, которое испарилось без следа. Про беременность. Про то, что Елена полтора года тайком снимает девочке квартиру, возит лекарства и продукты, и молчит, потому что боится мужа до серой мути.

Ройтман слушал, не перебивая. Кофе свой он отставил на середине рассказа, так и не допил. И вот тут интерфейс начал показывать мне интересное.

Индиго никуда не делось — но по нижнему краю, у самого основания, стало проступать другое. Не горячая ржаво-красная агрессия, нет. Что-то холоднее и плотнее. Тёмное и вязкое, медленно густеющее. Не вспышка — нарастание. Так застывает на морозе вода: сначала плёнка, потом лёд.

Он молчал, наверное, с минуту после того, как я закончил. Смотрел в окно, на шпиль.

— Знаете, Геннадий, — сказал он наконец, и голос у него был тише обычного. — Я тридцать с лишним лет в этой профессии. И я топил людей. Много. Иногда — заслуженно, иногда — потому что мне платили, и я честно отрабатывал гонорар, не задавая лишних вопросов. Я не святой и никогда им не был. В нашем деле святых нет, есть те, кто хорошо делает работу.

Он повернулся ко мне.

— Но у меня всегда было одно место, через которое я не переступал. Дети. И честь женщины. — Он произнёс это слово, «честь», без всякого пафоса, обыденно, как «дебет» или «кредит», и от этого оно прозвучало в десять раз весомее. — Можно отнять у человека деньги, бизнес, репутацию, свободу, да что угодно. Это всё наживное, всё восстановимо, я видел, как люди поднимались из пепла. Но есть вещи, которые не восстанавливаются. И ваш Дроздов влез именно туда.

Лёд в основании его ауры стал плотнее. Я смотрел и понимал, что происходит редкая штука. До этого разговора Дроздов был для Ройтмана работой. Клиентом наоборот, противником в процессе, фигурой на доске. А сейчас он переходил в другую категорию. В ту, где такие, как Дроздов, просто не должны оставаться безнаказанными. Не из мести — из какого-то внутреннего порядка вещей, который у этого сухого пожилого человека был выстроен крепче любого закона.

— Это не делает дело личным, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Личное в нашей работе — это яд, оно туманит расчёт. Я останусь холодным, обещаю. Но я доведу его до конца. — Он помолчал. — С особым удовольствием.

Я кивнул. Спорить тут было не с чем.

— С вашего позволения, — продолжил Ройтман, — я бы хотел сначала кое-что прояснить. По вашему рассказу выходит, что главная фигура — не Светлана. Светлана — жертва, но она в стороне, она боится и прячется, и это её право. А вот ваша Елена Викторовна — это уже другой разговор.

— Тут есть условие, — сказал я. — Жёсткое. Светлану не впутывать. Ни при каких обстоятельствах. Это первое, что Елена мне сказала, ещё в поле. Девочка и ребёнок — вне игры. Их нельзя светить, нельзя таскать по кабинетам, нельзя делать из них свидетелей. Если в схеме хоть где-то всплывает Светлана — Елена выходит из неё сразу.

Ройтман медленно кивнул, не перебивая.

— И второе, — продолжил я. — Сама Елена хочет уйти от мужа. Это её цель. Не посадить, не отомстить — уйти. Целой. Чтобы Дроздов не закопал её при разводе так же, как закапывает всех остальных.

Ройтман молчал. Долго. Он положил ложечку на блюдце, отодвинул чашку еще на пару сантиметров, посмотрел в окно, потом снова на меня. В ауре у него ходило что-то медленное, плотное — он не подбирал слова, он раскладывал партию.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда мне нужно встретиться с ней самой. С Еленой Викторовной. Без Светланы, без бумаг и диктофона. Просто разговор. Я должен понять, чего она хочет на самом деле, что у неё есть на руках и что она готова потерять. Развод с таким человеком — это не заявление в полицию. Это долгая, грязная и опасная работа, и вести её вслепую я не стану. Устройте мне встречу с ней. Дальше я подумаю и скажу, как и что делать.

— Устрою, — сказал я. — Прямо сейчас напишу.

Я достал телефон, открыл «протонку». Написал Елене коротко, без имён, как мы условились: «Мой человек, юрист, готов помочь. Хочет встретиться с Вами лично. Не по С. — С. не трогаем, как договаривались. По Вам. Подумайте, ответьте, когда сможете».

Отправил. Убрал телефон в карман.

— Написал. Ждём ответа. Торопить не буду.

— И правильно, — сказал Ройтман. — Тут лишнее давление не нужно.

Мы посидели ещё немного. Он спросил про текущие проверки в «Диагносте», я отчитался — как обычно пожарка, Роспотребнадзор, налоговая, всё отбито, всё в папке. Ходят как на работу. Он удовлетворённо кивнул. На прощание сказал:

— Берегите себя, Геннадий. Вы влезли сразу в несколько историй. Это нормально для человека вашего склада, но утомительно. Не сгорите раньше времени.

«Человек вашего склада». Знал бы он, какого именно склада. Я допил горький кофе одним глотком и пошёл к машине.

* * *

До Шереметьева я добрался с запасом. Бросил «Киа» на платной парковке у терминала, прошёл в зону прилёта, встал у ограждения, где толпились встречающие с табличками и цветами. Интерфейс тут же начал подвывать — толпа, чужие эмоции наслаивались, давили на виски. Я отступил к стене, к колонне, выстроил привычную ментальную перегородку. Помогало процентов на семьдесят. Остальное приходилось терпеть.

Романов вышел минут через двадцать. Я узнал его издалека — высокий, седой, в тёмно-сером пальто, с одной дорожной сумкой через плечо и небольшим чемоданом на колёсиках. Шёл он неторопливо, чуть устало, но спина прямая.

Интерфейс, едва он приблизился, показал мне ровный сапфировый фон с тёплой янтарной нотой и поверх — лёгкую серую плёнку усталости. И ещё что-то, чего я раньше у него не видел так отчётливо: удовлетворение. Глубокое, спокойное удовлетворение человека, который хорошо сделал трудную работу и знает это.

— Геннадий. — Он протянул руку. Рукопожатие тёплое, на языке у меня — мёд с горчинкой и сухая книжная пыль.

— Дмитрий Андреевич. С прилётом. Как долетели?

— Нормально. Полтора часа в воздухе, я их проспал. Возраст, берет своё. — Он усмехнулся. — Раньше работал в самолёте, теперь сплю.

— Всё успешно? — спросил я, забирая у него чемодан и направляясь к выходу.

— Успешно. — В сапфире блеснула серебряная искра. — Договорился о новом контракте. И, что приятнее всего, с заделом на Европу. Будь они неладны, эти санкции, но лазейки есть. Фильтры наши через нейтральные страны идут, спрос никуда не делся. Воздух людям везде нужен чистый.

Мы вышли на улицу, мартовский воздух после духоты терминала показался по настоящему весенним. Мы шли к парковке, где я оставил машину.

— Расскажете? — спросил я. — Если не секрет.

— От тебя — какой секрет. — Он на «ты» перешёл легко, незаметно, и я отметил, что меня это не царапнуло, а скорее наоборот. — Был тендер. Большой, на промышленную вентиляцию для логистического комплекса. Конкурентов трое, все крупнее меня, с откатными схемами, с лоббистами. Я думал, не вытяну.

— И как вытянули?

— А я не стал лезть в их игру. — Он пожал плечами, пока я грузил чемодан в багажник «Киа». — Они демпинговали, резали цену, обещали золотые горы по срокам. А я предложил заказчику не самую дешёвую цену, а гарантию. Десять лет на оборудование, своё сервисное обслуживание, поставка расходников по фиксированной цене на весь срок. Объяснил человеку, что дешёвый фильтр через два года встанет, и он будет платить трижды. А мой — отработает как часы. И знаешь, что? Заказчик оказался умный. Посчитал на длинной дистанции и выбрал меня.

Я завёл мотор, и аналитик внутри меня одобрительно хмыкнул. Старик мыслил абсолютно правильно. Не цена, а совокупная стоимость владения. В прошлой жизни я этому принципу учил топ-менеджеров на стратсессиях, а он дошёл до него сам, своим заводским умом.

— Грамотно, — сказал я искренне. — На длинной дистанции выигрывает тот, кто думает на годы вперед.

Романов глянул на меня с лёгким удивлением.

— Надо же. Именно так я и сказал заказчику. Слово в слово почти. — Он помолчал. — Иногда, Геннадий, ты говоришь как человек, который сам не один контракт провернул.

Я почувствовал, как внутри натянулась тонкая струна. Едва не прокололся. Опять.

— Книжек начитался, — сказал я легко, выруливая с парковки. — В такси время есть. Пока клиента ждёшь — читаешь.

— Книжек. — Он усмехнулся, но допытываться не стал. — Ну-ну. Хорошие книги ты читаешь, Геннадий.

* * *

Дорога обратно в город была плотная, мы вязли в потоке, и я этому был даже рад — больше времени поговорить.

— А у тебя как? — спросил Романов. — «Диагност» твой?

— Работает штатно. — Я перестроился, пропустил наглую «Газель». — Команда сложилась, мужики толковые. Шиномонтаж запустил, сейчас сезон, переобувка, клиентов вал. Думаю расширяться дальше.

— Расширяться — это хорошо. — Он кивнул. В ауре потеплело. — Это правильный азарт. Главное — не зарываться. Я по молодости пару раз зарвался, чуть всё не потерял. Рос быстрее, чем мог переварить.

— Учту.

— Слушай. — Он повернулся ко мне. — Если нужна будет помощь — деньгами, связями, чем угодно, — ты скажи. У меня за сорок лет наработано. И заводик не последний в отрасли. Мне в радость будет.

Я помолчал секунду. Предложение было искреннее, без подвоха — интерфейс не врал, сапфир ровный, ни лимонной ряби, ничего.

— Спасибо, Дмитрий Андреевич. Предложением обязательно воспользуюсь. Но не по работе.

Он поднял бровь.

— А по какой части?

— По другой. — Я смотрел на дорогу. — Потом расскажу. Когда понадобится. Сейчас рано.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись — точно так же, как смотрел я сам, когда что-то взвешивал. Гены, мать их, никуда не денешь. Потом кивнул.

— Ну хорошо. Потом так потом. Обращайся, когда нужно будет.

И вот это «потом», сказанное без обиды, без нажима, спокойно, отозвалось во мне как-то тепло. Не давит человек. Тридцать семь лет его не было, а теперь он рядом и не лезет, не пытается наверстать одним рывком, не требует. Просто есть. Это дорогого стоило.

Мы заехали в небольшое кафе недалеко от Профсоюзной — он сказал, что тут ему по пути домой, и кофе приличный. Взяли по кружке кофе и круассаны. Сели у окна.

Мы выпили кофе. Поговорили ещё про ерунду — про погоду, про то, что в Москве снег сошел раньше чем в прошлом году, а под Тулой ещё в лесу местами лежит, про соседского Барона, с которым я бегаю по утрам. Романов смеялся тихо, по-доброму. Хороший был час. Простой.

Потом он вызвал водителя, тот подъехал минут через десять. Мы вышли на улицу.

— Спасибо, что встретил, — сказал Романов, протягивая руку. — Мне это… — он запнулся, подбирая слово, — нужно было. Прилетаешь, а тебя кто-то ждёт. Давно такого не было.

— Созвонимся на неделе, — сказал я. — Без повода.

— Без повода. — Он улыбнулся, и в сапфире его ауры блеснул чистый янтарь. — Договорились, — сказал он, похлопав меня по плечу.

Сел в свою «Камри», машина мягко тронулась и растворилась в потоке. Я постоял ещё немного на тротуаре, потом пошёл к своей «Киа».

* * *

В Серпухов я ехал по М2 уже в сумерках. Поток схлынул, дорога легла под колёса ровно и просторно. Я держал сто, не гнал, в салоне тихо бубнило радио — какой-то ретро-канал, я не вслушивался.

Голова работала сама, перебирала день. Утро с Лерой — тёплое, ясное, без единой серой нотки. Володя — хорошо, что у неё есть такой, спокойнее. Ройтман с его ледяной, выстроенной за тридцать лет ненавистью к таким как Дроздов. Когда такой человек переводит твоего врага из графы «работа» в графу «не должен остаться безнаказанным», у врага начинаются проблемы, которых он ещё не видит. И Романов. Отец. Слово до сих пор не укладывалось целиком, я его пробовал на язык осторожно, как горячий чай.

Зараза, до чего насыщенный день.

Я проверил телефон на светофоре у въезда в город. От Елены — пусто. Ну и ладно. Сказал же Ройтману — торопить не буду. Человек полтора года несёт на себе чужую беду, пусть подумает спокойно. Ответит, когда будет готова.

Зато была эсэмэска от Леры: «Доехал? У меня всё штатно, Володя посадил тень. Целую».

Я улыбнулся, набрал одной рукой, не отрываясь от дороги: «Почти дома. Спи спокойно». Отправил.

Свернул к своему двору на Ворошилова. Старый крузак Виталика стоял на месте, под окнами горел жёлтый фонарь, у первого этажа в темноте тлел огонёк сигареты — Валерьич у своего окна, бессменный наблюдатель. Чужих машин не было. Тихо.

Сегодня сложилось все хорошо. Лера прикрыта. Ройтман зол на нужного человека. И где-то в Москве спокойно засыпает мужик с такой же горбинкой на носу, как у меня, кого впервые за много лет было кому встречать в аэропорту.

Неплохо для одного дня.

Я вылез из машины, запер её, пошёл к подъезду. На лестнице пахло чьим-то жареным луком, за дверью у Тамары Ильиничны коротко гавкнул Барон — узнал шаги, и интерфейс на секунду блаженно замолк рядом с собачьей радостью. Я поднялся на свой третий этаж, открыл дверь.

Дома было пусто и тихо. Но почему-то — хорошо.