Глава 9

Утром я пробежался по новостным лентам. Про Макса Викторова — ни строчки. Ни «бизнесмен пропал», ни «холдинг в подвешенном состоянии», ни даже мелкой заметки в деловом таблоиде. Тишина. Ну и ладно. Цюрих ещё не открыл конверт, москвичи возможно еще думают что с ними делать. Артур ещё не схватился за валидол. Надо ждать.

Я спустился в сто третью, забрал Барона. Лабрадор обрадовался мне как родному — заскакал, ткнулся мокрым носом в ладонь, и интерфейс у меня в голове сразу выключился. Полная тишина. Мы намотали по скверу пару километров, я в одних мыслях о бытовухе: купить куриные грудки, заехать в «Диагност». К восьми мы с Бароном вернулись. Я отдал собаку Тамаре Ильиничне, поднялся к себе. Душ, овсянка, зелёный чай.

Открыл агрегатор — просто глянуть.

Персональный заказ. Висит уже полчаса. Я посмотрел на адрес посадки и поставил кружку на стол. Вот так номер.

КПП «Сосновый бор». Я знал этот адрес. Отсюда тайком от мужа Елена Дроздова ездила с пакетом из «Детского мира», со слезами, которые она прятала за тёмными очками. Тогда я решил не задавать вопросов и подождать.

Адрес высадки выглядел странно. Точка в чистом поле за восьмым километром. Ни дома, ни улицы, просто координаты где-то в полях за городом.

Пользователь — Елена Д.

Я сделал два быстрых глотка чая, ткнул «принять» и побежал вниз. Завёл «Киа», выехал со двора. Внутри коротко щёлкнуло: Гена-таксист просто принял заказ, Макс-аналитик уже пытался понять почему именно я понадобился жене депутата.

Елена Дроздова стояла у КПП. Тёмные очки, хотя солнце мартовское, жидкое. Светлый платок, повязанный так, чтобы спрятать половину лица. Не от холода — от чужих глаз.

— Здравствуйте, — она села назад, тихо и аккуратно прикрыв дверь. — Поезжайте пожалуйста как в навигаторе. Остальное потом.

— Хорошо.

Интерфейс отозвался сразу. Плотная серо-голубая тревога, ровная, без рывков — такая стоит не первый день, человек с ней живёт, спит и просыпается. Сквозь неё шла тонкая серебряная нить. Решимость. Слабая такая, но настоящая, я бы даже сказал — уверенная. На язык лёг вкус валидола и капля чего-то медового, давно засахарившегося, как варенье, простоявшее в погребе три зимы.

Я тронулся. Поехал по навигатору — за город, на восьмой километр.

Минут пятнадцать мы ехали молча. Она смотрела в окно. Пальцы у неё двигались сами по себе — крутили обручальное кольцо, туда-сюда, будто прикидывали, снять или оставить. Я не лез. С таким фоном человеку хуже, когда его теребят. Пусть едет, пусть думает.

За городом навигатор довёл нас до развилки, дальше пошла грунтовка. Я сбросил до сорока, машину повело по разбитой колее.

— Здесь направо, — сказала Елена. Первый раз за всю дорогу.

Я свернул. Колея стала хуже — талая вода стояла в ямах бурыми лужами, «Киа» переваливалась с боку на бок, пару раз зацепил днищем. Ещё раз направо, мимо ржавого шлагбаума, поднятого и приваренного намертво. Заброшенная автобаза. Битые окна в два этажа, выбитые ворота боксов, на стене выцветшая надпись «Слава труду».

Мы выехали на пустырь. Голое поле, два ржавых морских контейнера, ворона на одном из них. Больше — никого. Ни машин, ни людей, ни даже следов шин, кроме наших.

— Здесь остановите, пожалуйста.

Я заглушил двигатель. Положил руки на руль и стал ждать.

Тишина в салоне набрала вес. Я не оборачивался, смотрел вперёд, на ворону, которая косила на нас чёрным глазом. Интерфейс показывал, как серо-голубое в её ауре медленно густеет, а серебряная нить дрожит, то почти гаснет, то снова наливается. Человек собирается сказать что-то, что говорить страшно.

Я не торопил. В прошлой жизни Макс умел молчать в переговорной так, что собеседник сам заполнял паузу и сам себя загонял в угол. Сейчас я молчал по-другому — не чтобы загнать. Чтобы дать ей опору.

Прошло, наверное, минуты две. Ворона снялась с контейнера и тяжело улетела.

— Вы меня уже возили, — сказала Елена тихо. — Несколько раз. На Российскую.

— Возил.

— Я помню машину. И вас помню. — Она сняла очки. Под глазами лежали тени, не от косметики. — Вы тогда ничего не спросили. Ни про пакет, ни про то, куда я еду. Другой бы спросил.

— Не моё дело.

— Я помню, вы в прошлый раз ответили: «Когда нужно, вы молчите». Сейчас, как оказывается, это большая редкость. Поэтому я вас и вызвала. — Серебряная нить в ауре дёрнулась, выровнялась. — Мне нужен человек, который умеет молчать. И который не связан с моим мужем.

Я повернулся к ней вполоборота. Валидол на языке стал резче, медовая засахаренная капля — почти горькой.

— Я не связан с вашим мужем, — сказал я ровно. — Скорее наоборот.

Она посмотрела на меня внимательно. Долго. Будто проверяла на свет, как купюру.

— Я знаю, кто вы, — сказала она наконец. — «Диагност». Тот сервис, который Олег уже два месяца не может задавить.

Внутри у меня всё подобралось. Аналитик мгновенно перебрал варианты: подстава, проверка, ловушка мужа через жену. Но интерфейс не показывал ни лимонной ряби лжи, ни жжёной резины. Серо-голубая тревога, серебро решимости и под всем этим — глубокая, застарелая усталость цвета мокрого асфальта.

Она не врала. И не играла.

— Допустим, — сказал я. — И что вы хотите от человека из «Диагноста», Елена… как вас по отчеству?

— Просто Елена. — Она снова покрутила кольцо, потом остановила пальцы. — Я хочу уйти от мужа. И мне нужно, чтобы при этом меня не нашли раньше времени.

Я молчал. Ждал продолжения. Ворона вернулась, села на второй контейнер.

— Вы один из немногих в этом городе, кому Олег не может позвонить и приказать, — сказала Елена. — Все остальные могут. Таксопарк, подруги, даже мой адвокат. А вы — нет.

Я смотрел на неё и думал, что шахматная доска опять стала шире. На полклетки. Жена локального антагониста сама села ко мне в машину и попросила вывезти её из-под мужа. Это либо подарок, либо мина.

Чёрт его знает, что именно.

— Рассказывайте, — сказал я. — С самого начала. И не спеша. Я никуда не тороплюсь.

Елена сняла платок совсем, скомкала его в кулаке. Под платком волосы были собраны кое-как, у виска выбилась седая прядь.

— Геннадий Дмитриевич, — начала она.

— Просто Геннадий.

Она кивнула, помолчала секунду.

— Я навела о вас справки. Не пугайтесь. Не от мужа.

Я не пошевелился. Интерфейс держал её ровно: серо-голубая тревога стояла на месте, серебряная нить не дрожала. Ни лимонной ряби, ни вкуса жжёной резины. Она говорила правду, и это радовало.

— «Гена-Сервис», — сказала она негромко. — Сгорел чуть больше года назад. При пожаре погиб ваш мастер, Алексей Курочкин. Сейчас у вас «Диагност» и адвокат с Тверской. Список короткий. Но я его собрала.

Внутри Макс заработал спокойно и быстро. Подсадная утка от Дроздова? Проверка через жену? Слишком тонко для Олега Константиновича с его тремя подбородками и Семёном на «Камри». Дроздов давит пожаркой и налоговой, а не подсылает рыдающую супругу в чистое поле. Я перебрал ещё три варианта и отложил их. Интерфейс не врал. Она пришла сама.

— Допустим, — сказал я. — Дальше.

— Я уверена, что вы хотите поквитаться с моим мужем. — Она смотрела не на меня, а на ржавый контейнер за лобовым стеклом. — Не отвечайте. Я не спрашиваю. Это просто логичный вывод. «Диагност», как я понимаю, лишь первый ваш шаг.

Я промолчал. Лицо держал ровно. Внутри Гена дёрнулся — захотелось хоть бровью среагировать, — но я придавил.

Ворона на контейнере, немного потопталась и замерла.

— Я расскажу вам одну историю, — сказала Елена. — А вы сами решите, что с ней делать.

И рассказала.

Светлана. Их бывшая гувернантка, двадцать три года, жила у них почти год — занималась младшей дочерью. Позапрошлой осенью Елена уехала в Кисловодск, на воды, по совету врача. Олег остался в доме. Когда она вернулась, Светлана ходила по дому белая, как простыня, вздрагивала от шагов и через две недели уволилась. Точнее, её уволили. Формулировка — «за хищение». Пропали какие-то деньги из сейфа, нашлись «доказательства».

— Она писала заявление, — Елена говорила ровно, но валидол на языке у меня стал резче, к нему примешалась горечь. — В полицию. Я узнала об этом позже. Заявление исчезло. Просто исчезло, понимаете? Ни хода, ни отказа, ничего. Как будто его и не было.

Я слушал и не перебивал.

— А через несколько месяцев мы случайно встретились и я узнала, что она беременна, — сказала Елена. — От моего мужа. И что она решила рожать. Аборт делать не будет.

Она снова закрутила кольцо на пальце, потом резко остановила руку.

— Я сняла ей квартиру. На Российской. Полтора года плачу за неё. Вожу лекарства, продукты, деньги. Ребёнку сейчас… ну, вы видели пакет из «Детского мира». Подгузники. Я тогда к ней ехала, когда вы меня возили.

Грязно-бурая нота вины поднялась в её ауре и снова осела под серое. Я понял, почему она тогда прятала глаза за очками.

— И мужу за полтора года — ни слова, — сказал я. Не вопрос. Констатация.

— Ни слова. — Она впервые посмотрела мне прямо в глаза. Зрительный контакт усилил сигнал втрое, и я чуть не поморщился — серо-голубое накрыло салон плотно, как мокрое одеяло. — Он думает, что я не знаю. Он вообще думает, что я ничего не знаю.

Я выдержал её взгляд.

— Елена. Эту историю нельзя использовать в лоб. Вы это понимаете лучше меня.

— Понимаю. — Серебряная нить в ауре налилась, выровнялась. — Поэтому я и пришла к человеку, который ненавидит моего мужа не меньле моего, у которого есть хороший московский адвокат, а не куда-то в редакцию. Светлана и ребёнок — вне игры. Это моё условие. Абсолютное. Их нельзя ни светить, ни таскать по судам, ни ставить под удар. Если хоть что-то полетит в их сторону — я всё отрицаю, и вы остаётесь с пустыми руками.

Я кивнул. Условие было правильное. Грамотное даже. Человек, который ставит защиту жертвы выше собственной мести, в моих раскладах автоматически переходил из категории «мина» в категорию «возможно, союзник». Возможно. Не точно.

— А вам это всё зачем? — спросил я. — Вы могли молчать дальше. Тихо помогать девушке и продолжать ненавидеть мужа. Зачем вы сели ко мне в машину?

Она молчала долго. Секунд десять, я считал про себя. Ворона снова снялась с контейнера и улетела куда-то за битые окна автобазы.

— Я хочу уйти от него, — сказала Елена. Тихо, ровно, без слёз. — Но боюсь. Боюсь его как…

Она сбилась. Серебряная нить дёрнулась, погасла почти до нуля, и поверх неё на секунду проступила чёрная каёмка. Я знал этот цвет. Ужас. Не сиюминутный, а тот, с которым ложатся спать.

— Очень боюсь, — закончила она просто.

И вот это была правда без единой примеси. Самая чистая фраза за весь разговор.

Я посидел молча, дал паузе осесть. Потом повернулся к ней вполоборота.

— Хорошо. Давайте по делу. Сами вы пока не делаете ничего. Совсем. Не звоните Светлане чаще обычного, не снимаете денег больше обычного, не меняете рисунок жизни. Всё как всегда. Любая нервозность с вашей стороны — это первое, что он почувствует или замитит.

— Я поняла.

— У меня есть человек, — сказал я. Ройтмана по имени называть не стал. — Юрист, ну вы уже в курсе. Я узнаю у него, как такие вещи проворачивают. Грамотно, с защитой. Это не быстро. Может, неделя, может, больше. До тех пор вы сидите тихо и ждёте от меня зелёного света. Без него — ни шагу. Договорились?

— Договорились.

— Связь — не по телефону. — Я продиктовал ей адрес на «протонке», который завёл под другие дела. — Запомните, не записывайте. Пишете оттуда, со своей новой почты, которую заведёте сегодня с чужого устройства. Не с домашнего компьютера, не с рабочего. Лучше с телефона Светланы или из интернет-кафе.

Она повторила адрес дважды, шёпотом, глядя в окно.

— И ещё. — Я завёл мотор. — Если он что-то заподозрит, если станет страшнее обычного — пишете одно слово. «Дождь». Я пойму. И мы ускоряемся.

Серебряная нить в её ауре поднялась, окрепла, потеснила серое к краям. Не до конца. Но человеку стало на грамм легче, и я это видел.

— Спасибо, — сказала Елена. — Я… другого выхода не нашла.

— Нашли нормально, — сказал я и тронул «Киа» с разбитой колеи. — Теперь главное — не дёргаться раньше времени.

Я выехал на грунтовку, переваливаясь через бурые лужи, и думал о том, что доска опять стала шире. Жена Дроздова. Изнасилованная гувернантка. Спрятанный ребёнок.

Выбитая грунтовка наконец сменилась старым щербатым асфальтом. Подвеска «Киа» перестала отсчитывать каждый камень, салон перестал скрипеть на ухабах. В машине стояла тишина. Моя пассажирка надела темные очки, плотно повязала светлый платок. Опять спрятала половину лица от посторонних взглядов.

— Остановите метров за триста до шлагбаума, — попросила она негромко.

Я прижался к обочине. Вокруг тянулся голый весенний лес. Елена потянула ручку двери. Интерфейс мазнул по мне остаточным эхом. Серо-голубая муть её тревоги никуда не делась, серебряная нить решимости все так же мелко дрожала внутри. На языке снова осел вкус аптечного валидола с каплей засахаренного меда.

— Спасибо, Геннадий.

Дверь хлопнула. Елена пошла по обочине в сторону контрольно-пропускного пункта, не оглядываясь. Я дождался, пока она отойдет на приличное расстояние, включил левый поворотник и вырулил на полосу.

Курс лежал в «Диагност». По пути я уткнулся в долгий красный светофор на Борисовском шоссе. Машин собралось прилично, пробка растянулась на два квартала. Я достал телефон из подстаканника, смахнул уведомления, машинально открыл мессенджер.

Чат «ВикторАвто» висел в самом верху списка. Огромная группа, там сидят водители нашего таксопарка, частники, курьеры, вообще случайные люди. Обычно я эту ленту не читаю. Она забита глупыми шутками про автоинспекторов, сообщениями про засады ДПС, ямы на дорогах, мелкие аварии. Сегодня же всё выглядело иначе. В самом верху экрана болтался закрепленный пост.

Отправитель — водитель Костя. На аватарке скалилась собака породы хаски. Я пробежал глазами текст.

«Мужики, кто что слышал? У меня двоюродный брательник в головном офисе „Викторгрупп“, говорит, там с обеда кипишь какой-то нездоровый начался. Какая-то бумага пришла. По слухам — Викторов жив. Типа отдыхает в Тибете, в монастыре. Может реально вернётся, и всё будет как раньше?»

Я перечитал сообщение дважды. Мозг зафиксировал буквы. Под постом уже набралось два десятка комментариев. Я пролистал их большим пальцем.

«Бред сивой кобылы.»

«Акции компании опять подскочат, кто-то бабла наварит.»

«У меня сосед в банке его обслуживал, говорит, тело до сих пор не нашли.»

«Да Каспарян от инфаркта помрёт, вот это будет шоу.»

Я сидел, смотрел на экран смартфона. Внутри медленно проворачивались невидимые шестеренки. Письма дошли. Катмандинский штемпель сделал свое дело. Швейцарский комплаенс, нотариус Звягинцев, адвокат Аркадий Львович, клерки в офисах — кто-то из них сегодня вскрыл конверт. Дальше информация ушла в народ. Бельский или кто-то из его круга слил слух за пределы строгого юридического контура. Ну, ровно так Макс Викторов всё и просчитал. Суета началась.

Я живо представил лицо Артура в этот момент. Он наверняка сидит в своем роскошном кабинете на пятьдесят пятом этаже, слушает доклад начальника службы безопасности, крутит в пальцах дорогую перьевую ручку. Внутри у него сейчас гуляет ледяной сквозняк. Процедура признания меня мертвым встала на паузу. Счета возможно уже заморожены. Юристы требуют объяснений, совет директоров задает неудобные вопросы.

Сзади раздался длинный возмущенный гудок. Я вздрогнул. Поднял голову. На светофоре горел зеленый. Поток впереди давно тронулся, задние машины теряли терпение.

Я бросил телефон на пассажирское сиденье, нажал на газ. В груди поднималось упругое горячее чувство. Ликование, смешанное с холодным аналитическим расчетом. Ужасно хотелось взять смартфон, открыть чат, написать короткое «Да ладно». Просто подкинуть дров в разгорающийся костер. Я жестко придавил этот порыв. Любое мое слово в сети может потом всплыть в виде цифрового следа. Никаких ответов. Никаких реакций.

* * *

В сервисе стоял густой рабочий гул. Дима ловко орудовал монтажкой у балансировочного станка. Серёга копался под капотом старой ржавой «Тойоты». Толян выписывал квитанцию высокому лысому клиенту. Мишка усердно мел пол у ворот. Я прошел в подсобку, налил себе прохладной воды из кулера.

— Как успехи? — спросил я вошедшего следом Толяна.

— Нормально, шеф. Четыре машины переобули, еще две на развал-схождение ждут. Ты сам-то как? Лицо какое-то… хитрое.

— Да всё штатно, Толь. Поеду я домой. Завтра с утра буду.

Я прыгнул в «Киа», выехал на Московское шоссе. По дороге припарковался у сетевого «Перекрестка». Взял черную пластиковую корзину, пошел между торговыми рядами. Куриные грудки, пакет гречки, пупырчатые огурцы, бутылка кефира, две полторашки минеральной воды. Простые понятные вещи. Бытовое заземление работает лучше любой восточной медитации. Особенно в моменты, когда внутри тебя кто-то радуется и мысленно пьет шампанское.

У кассы я остановился. Взгляд зацепился за высокий стеллаж с алкоголем. Рука сама потянулась к красивой бутылке игристого с золотой фольгой на горлышке. Я вовремя одернул себя. Усмехнулся.

Ага, вот идиот. Отметим воскрешение миллиардера Макса Викторова кефиром, гречкой, куриной грудкой, да минералкой.

Пробил продукты на кассе самообслуживания, расплатился банковской картой. Пакет оттягивал руку приятной тяжестью. Я вышел на улицу, вдохнул холодный весенний воздух.

Дома я аккуратно разобрал покупки. Засунул мясо на нижнюю полку холодильника. Поставил чайник, заварил зеленый крупнолистовой чай в большой пузатой кружке. Подошел к окну.

На улице стремительно смеркалось. Двор жил своей обычной вечерней жизнью. Сосед Виталик курил у обшарпанного подъезда. Он обошел свой черный внедорожник третий раз, пнул переднее колесо, посмотрел на тучи. Я внимательно оглядел парковку, узкий выезд со двора, затоптанные газоны, освещенное место под старым фонарем.

Никаких чужих подозрительных машин. Серая «Мазда» исчезла без следа. Белая тонированная «Веста» не появлялась. Безопасник Иван полностью пропал с радаров. Каспаряну сейчас явно не до провинциального таксиста с гипотетической флешкой. У него в Москве, походу, горит земля под ногами.

Я сделал глубокий глоток горячего чая. Шахматная доска поменяла конфигурацию. Противник отвлекся на мощный удар с фланга. У меня появилось драгоценное время.