Глава 8

Ранункулюсы стоят на подоконнике уже третий день. Не выбросила. Не знаю почему, обычно я сразу выбрасываю цветы от мужчин. Не из принципа, просто не вижу смысла. Цветы вянут, вода портится, лепестки осыпаются на пол. Лишняя морока. Но эти – стоят. Бледно-розовые, похожие на маленькие розы. «Выглядят нежными, но очень стойкие» так он сказал. Продавец подобрала. Интересно, что он ей обо мне рассказал? «Непростая» – наверное, так и сказал. Такие мужчины, как он, не умеют говорить о чувствах, поэтому прячутся за обтекаемыми словами. Непростая. Мягко сказано. Кадр сидит на столе рядом с вазой и осуждающе смотрит на меня. Он не одобряет цветы. Не одобряет мужчин, которые приходят без предупреждения. Не одобряет ничего, что нарушает наш устоявшийся порядок: работу, еду, сон, молчание. – Не смотри так, – говорю ему. Он моргает. Медленно, презрительно. Спрыгивает со стола и уходит в спальню. Обиделся. Телефон лежит рядом. Его номер – в контактах, с пометкой «Волжин Н.». Деловой контакт. Ничего личного. Вранье. Смотрю на экран и думаю о его лице, когда он стоял в дверях с букетом. Растерянный. Он и растерянный. Человек, который владеет семнадцатью отелями, стоял в моей крошечной студии и не знал, куда деть руки. «Я не покупал их… давно» Он не договорил, но я поняла. С тех пор как умерла жена. Три года без цветов, без нежности, без попыток. А потом – я. Почему я? Набираю номер раньше, чем успеваю передумать. Гудок. Второй. Третий. – Дина. Голос низкий, чуть хриплый. Он не спрашивает «алло», не ждет, пока я представлюсь. Просто говорит мое имя, как будто знал, что я позвоню. – Я согласна. Пауза. Короткая, но я слышу, как он выдыхает. – На заказ? – Да. На заказ. Молчание. – Спасибо. – Это работа, Никита. Не надо благодарить. – Я знаю. Все равно – спасибо. Сбрасываю первой. Руки чуть дрожат. Глупо. Это просто работа. Неделя в Казани, съемка интерьеров, хороший гонорар. Ничего личного. Вранье. *** Самолет вылетает в семь утра. Ненавижу ранние рейсы. Ненавижу аэропорты: толпы, очереди, запах кофе и нервов. Ненавижу сидеть в узком кресле, прижавшись плечом к незнакомцу. Слишком близко. Слишком тесно. Слишком много людей. Но бизнес-класс – другое. Билет пришел на почту через час после звонка. Бизнес-класс, место у окна, никого рядом. Отдельная стойка регистрации, отдельный зал ожидания, отдельный вход в самолет. Забота Волжина. Он не спросил, хочу ли я лететь бизнес-классом. Просто сделал. Как с цветами – не вручил, положил на стол. Дал пространство. Он учится. Или я придумываю то, чего нет. Сажусь в кресло, пристегиваю ремень. За окном серое московское утро, дождь размывает огни взлетной полосы. Стюардесса предлагает шампанское, я отказываюсь. Шампанское только на свадьбах. Хватит. Самолет разгоняется, отрывается от земли. Москва уплывает вниз: дома, дороги, машины. Все становится маленьким, игрушечным, ненастоящим. Закрываю глаза. Пытаюсь заснуть, но не получается. В голове крутятся мысли, как белье в стиральной машине. Никита. Заказ. Казань. Цветы на подоконнике. Его руки, большие, сильные, которые не сжимали, не тянули, не причиняли боль. Не как у Павла. Мысль приходит непрошеной, и я не успеваю ее отсечь. Павел. Три года терапии, а он все еще здесь. В голове, под кожей, в каждом мужском прикосновении. Психолог говорила: это нормально. Травма не уходит за один день. Травма – как шрам: со временем бледнеет, но не исчезает. Вранье. Не бледнеет. Иногда мне кажется, что становится только ярче. Первый год после развода я не могла спать в темноте. Лежала с включенным светом, вздрагивала от каждого шороха. Ждала, что он придет. Найдет. Накажет за то, что посмела уйти. Он не пришел. Может, нашел другую жертву. Может, ему было плевать. Может, его гордость была уязвлена слишком сильно, чтобы искать. Не знаю. Не хочу знать. Второй год – я начала работать. Много, запойно, по шестнадцать часов в сутки. Снимала все подряд: свадьбы, корпоративы, детские праздники, похороны. Да, бывают фотографы на похоронах. Странная работа, но платят хорошо. Работа спасала. Отвлекала. Заполняла пустоту, которая осталась после него. Третий год – терапия. Психолог с мягким голосом и внимательными глазами. Она задавала вопросы, я отвечала. Иногда плакала. Иногда молчала. Иногда уходила посреди сессии, потому что не могла больше говорить об этом. «Расскажите о первом разе» Первый раз. Как будто это что-то романтическое. Первый раз была пощечина. Я пришла домой на час позже, это было еще до свадьбы, застряла на съемке. Не позвонила. Он ждал. «Ты заставляешь меня волноваться» Потом – извинения. Цветы, слезы, обещания. «Это больше не повторится. Я не знаю, что на меня нашло. Ты же знаешь, как я тебя люблю» Я знала. В том-то и проблема, что я знала. Любовь, от которой задыхаешься. Любовь, которая душит. Любовь, которая оставляет синяки. Второй раз – через месяц. Я улыбнулась официанту в ресторане. Слишком широко, по его мнению. Слишком долго смотрела. «Ты флиртовала с ним». Я не флиртовала. Я просто была вежливой. Но разве это имело значение? Дома он толкнул меня в стену. Несильно – я не упала. Просто прижал, держа за плечи, и смотрел в глаза. «Ты – моя. Только моя. Поняла?» Я поняла. Третий раз. Четвертый. Пятый. Перестала считать где-то на втором году. Перестала надеяться, что это закончится. Научилась определять его настроение по мелочам, как он ставит чашку, как смотрит в телефон, как молчит. Научилась исчезать, становиться маленькой, незаметной, невидимой. Не помогало. Он всегда находил повод. Грязная посуда. Недостаточно горячий ужин. Подруга, которая позвонила в неподходящий момент. А моя работа, это вообще вечный источник его раздражения. «Ты проводишь больше времени с камерой, чем со мной». Я пыталась объяснить: это моя профессия. Это то, что я люблю. Это часть меня. Он не слышал. Или слышал – и ненавидел именно это. То, что у меня есть что-то свое. Что-то, что он не контролирует. Свадьба. На нашей свадьбе я улыбалась так широко, что болели щеки. Двести гостей, белое платье, фотограф, который снимал наше «счастье». Под платьем – синяки на ребрах. Три слоя консилера на запястьях. Улыбка, за которой прятался страх. «Согласна» Самое страшное слово, которое я произнесла в жизни. Несколько лет я жила в этом аду, потому что не знала, как выбраться. Потому что стыдилась. Потому что думала, что сама виновата. Если бы была лучше, красивее, послушнее, он бы не злился. Ложь. Это все – ложь. Я узнала это потом, на терапии. Не моя вина. Никогда не была моя вина. Но знать и чувствовать – разные вещи. Я все еще чувствую себя виноватой. Иногда. Самолет качает на турбулентности. Открываю глаза, смотрю в окно. Облака – серые, плотные, бесконечные. Где-то там, внизу, другой город. Другие люди. Другая жизнь. Может, другой шанс. *** Казань встречает солнцем. Странно, в Москве шел дождь, а здесь небо чистое, ярко-синее, почти летнее. Ноябрь, а воздух теплый, пахнет листьями и рекой. Выхожу из аэропорта, ищу глазами такси. И вижу его. Никита стоит у черного внедорожника, руки в карманах пальто. Смотрит на меня спокойно, внимательно. Не машет, не улыбается. Просто ждет. Он прилетел встречать меня. Сердце делает лишний удар. Глупо. Это просто вежливость. Он заказчик, я подрядчик. Ничего личного. Вранье. Подхожу ближе. Он не двигается с места, дает мне пространство, как всегда. – Вы прилетели меня встретить? – Да. – Зачем? – Хотел убедиться, что все в порядке. – Все в порядке. Пауза. Волжин смотрит на меня, и я чувствую – он видит. Тени под глазами. Напряжение в плечах. Маску, которая едва держится. – Вы не спали в самолете. Не вопрос. Утверждение. – Нет. – Почему? Потому что думала о тебе. Потому что думала о Павле. Потому что прошлое не отпускает, сколько бы лет ни прошло. – Не люблю летать. Он кивает. Не верит, я вижу. Но не давит. – Отель рядом. Десять минут езды. Вы можете отдохнуть, прежде чем начинать работу. – Не нужно. Я хочу сразу приступить. – Уверены? – Да. Снова кивок. Он открывает дверь машины, отступает в сторону. – Тогда поехали. Сажусь в машину. Кожаный салон, запах дорогих духов. Его духов. Никита садится рядом, за руль. Близко, но не слишком. Правильное расстояние. Странно, почему он без водителя? Он учится. Или я снова выдумываю. Машина трогается. За окном проплывает Казань. Старые дома, новые высотки, минареты мечетей. Красивый город. Чужой. – Дина. Поворачиваюсь к нему. – Да? – Если вам что-нибудь понадобится, что угодно, скажите. – Хорошо. – Я серьезно. Что угодно. Смотрю на него, на его профиль резкий, четкий, красивый. На руки, лежащие на руле,  большие, сильные. Руки, которые не бьют. – Зачем вы это делаете? – Что именно? – Все это. Цветы. Билет бизнес-классом. Встреча в аэропорту. Почему? Он молчит. Долго. – Потому что я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. В безопасности. Когда я в последний раз чувствовала себя в безопасности? Не помню. – Я не знаю, каково это, – тихо говорю. – Чувствовать себя в безопасности. Он не отвечает. Просто ведет машину, смотрит на дорогу.  Но его рука на секунду, не дольше, касается моей. Легко. Почти невесомо. И я не отдергиваю руку. Впервые за пять лет – не отдергиваю.