Глава 9

Она работает как дышит. Я наблюдаю за ней третий день и не могу перестать. Должен. У меня встречи, звонки, документы, которые ждут подписи. Целая империя, требующая внимания. Но я сижу в холле недостроенного отеля и смотрю, как Дина Вернер превращает пустые комнаты в произведения искусства. Она двигается бесшумно, как кошка. Приседает, меняет ракурс, щелкает затвором. Встает, отходит на три шага, снова приседает. Свет из окна падает ей на лицо, она хмурится – что-то не так. Достает из сумки отражатель, ставит на штатив, снова щелкает. Теперь довольна. Я вижу это по тому, как расслабляются ее плечи. Как слегка приподнимается уголок губ. Как она смотрит в экран камеры, внимательно, придирчиво, но с удовлетворением. Она меня не замечает. Или делает вид, что не замечает. – Вам не нужно здесь сидеть, – говорит не оборачиваясь. – Наверняка у вас есть дела поважнее. Замечает. – Нет. – Нет дел? – Нет дел поважнее. Оборачивается. Смотрит на меня, изучающим взглядом, как в первый раз. Пытается понять, шучу я или нет. Не шучу. – Вы странный, – говорит наконец. – Вы уже это говорили. – Повторяю. Для закрепления. Почти улыбка. Я ловлю ее, как она ловит свет, жадно и осторожно. Боюсь спугнуть. – Можно посмотреть? – Что? – Снимки. Те, что уже сделали. Она колеблется. Секунду, не больше. Потом кивает. Подхожу ближе, протягивает камеру, но не отдает, просто показывает экран. Я наклоняюсь, чтобы видеть. Близко. Слишком близко. Чувствую запах духов, чувствую тепло ее тела. Не отодвигаюсь. Она тоже. На экране холл отеля. Тот самый, в котором мы стоим. Но другой. Свет падает через окна, рисует узоры на мраморном полу. Лестница уходит вверх, в золотистую дымку. Пустое пространство, но живое. Дышащее. – Это… – я не нахожу слов. – Плохо? – Невероятно. Смотрит на меня. Ищет подвох. Не находит. – Спасибо. – Я серьезно, Дина. Это лучшее, что я видел. – Вы видели мало. – Я видел достаточно. Тишина. Мы стоим рядом, камера между нами, а я думаю: вот так. Вот так это должно быть. Не давить, не требовать, не торопить. Просто быть рядом. Просто смотреть, как она работает. Просто ждать. Дина отступает первой. – Мне нужно снять верхние этажи, пока свет хороший. – Я покажу дорогу. – Не нужно, разберусь. – Лифт еще не работает. Лестница – в конце коридора, за второй дверью справа. Она кивает, уходит быстро, не оглядываясь. Смотрю ей вслед и думаю: маленькие шаги. Маленькие, осторожные шаги. Я научусь. Вечером мы ужинаем вместе. Не романтический ужин – рабочий. Ресторан при отеле, который уже функционирует. Обсуждаем график съемок, технические детали, сроки сдачи материала. Но я смотрю на нее и думаю не о работе. Дина ест мало. Ковыряет салат вилкой, отпивает воду маленькими глотками. Устала, вижу по теням под глазами, по тому, как она иногда прикрывает веки на секунду дольше, чем нужно. – Вы можете взять выходной завтра. – Зачем?– поднимает глаза. – Отдохнуть. Погулять по городу. Здесь есть на что посмотреть. – У нас график. – График подождет. – Никита, – откладывает вилку. – Вы платите мне за работу. Не за прогулки. – Я плачу вам за результат. Результат будет лучше, если вы отдохнете. Смотрит на меня долго, пытается понять, чего я хочу на самом деле. Хочу, чтобы ты выспалась. Хочу, чтобы тени под глазами исчезли. Хочу, чтобы ты улыбнулась – по-настоящему, не вежливой профессиональной улыбкой. Не говорю этого. – Я подумаю. Маленькая победа. Я научился ценить маленькие победы. *** На пятый день она роняет объектив. Слышу звук из соседней комнаты. Глухой удар, потом тишина. Захожу и вижу: Дина стоит на коленях, в руках объектив. Вернее, то, что от него осталось. Трещина через все стекло, корпус погнут. – Черт, – шепчет она. – Черт, черт, черт. Ее руки дрожат. Не от злости, от чего-то другого. Голос срывается. Она плачет. Дина Вернер, которая держит маску в любой ситуации, сейчас плачет из-за разбитого объектива. Нет. Не из-за объектива. Из-за всего. Подхожу ближе. Она не поднимает головы, не смотрит на меня, плечи вздрагивают. – Дина. – Это был единственный, – говорит сквозь слезы. – Единственный такой. Отец подарил, перед… перед тем как… Не заканчивает. Не может. Сажусь рядом с ней на пол. Не касаюсь – просто сижу. Близко, но не слишком. – Расскажите о нем. – О ком?– она поднимает голову. Глаза красные, мокрые. Тушь потекла. – Об отце. Молчание. Долгое, тяжелое. – Он был фотографом. Настоящим, не таким, как я. Снимал войны, катастрофы, революции. Его работы висят в музеях. – Смотрит на разбитый объектив. – Этот объектив он привез из Сирии. Сказал, что он особенный. Ловит свет, как никакой другой. – Когда он умер? – Три года назад. Рак. Быстро прогрессирующий, агрессивный. Три месяца от постановки диагноза до… – она запинается. – Я была с ним. До конца. Три года назад. Больница. Я вспоминаю: коридор, окно, женщина, которая прошла мимо. Я не видел ее лица. Только силуэт. Только шаги, быстрые, почти бег. – Я был там, – говорю, не успев остановиться. – Где? – В больнице. Три года назад. Когда Лиза… – теперь я не могу закончить. Она смотрит на меня. В ее глазах понимание. Узнавание. – Это были вы, – шепчет она. – У окна. Думала, мне показалось. Мир сужается до размеров этой комнаты. До нас двоих, сидящих на полу с разбитым объективом между нами. – Мы были там одновременно, – говорю. – Потеряли тех, кого любили. – И не знали друг о друге. – Теперь знаем. Тишина. Она опускает голову, смотрит на объектив. – Его не починить. – Можно купить такой же. – Нет, – качает головой. – Это был его объектив. Не такой же. Его. Понимаю. Вещи – это не просто вещи. Память – это не просто память. Некоторые потери невосполнимы. – Я могу попробовать найти мастера. Люди, которые восстанавливают раритетную технику. – Зачем вам это?– поднимает глаза. – Потому что для вас это важно. – Но не для вас. – Все, что важно для вас, важно для меня. Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Слишком много. Слишком рано. Слишком откровенно. Она не отводит взгляд. – Никита, – голос тихий, хриплый от слез. – Что вы делаете? – Не знаю. – Это не может хорошо закончиться. – Почему? – Потому что я… – она запинается. – Потому что я сломана. – Я тоже. – Не так, как я, – отворачивается. – Вы не знаете, что со мной было. Что он со мной делал. Он. Не отец. Другой. Тот, от которого она отшатывается. Тот, чье имя она не произносит. – Расскажи. – Не могу. – Когда-нибудь? Молчание. Долгое. Потом – едва заметный кивок. – Может быть. Когда-нибудь. Этого достаточно. Встаю, протягиваю руку. Она смотрит на нее – секунду, две. Потом берет. Ее ладонь – маленькая, холодная. Пальцы чуть дрожат. Помогаю ей встать. Отпускаю сразу, не держу дольше, чем нужно. – Спасибо, – говорит она тихо. – За что? – За то, что не давишь. – Это меньшее, что я могу сделать. Она почти улыбается. Тень улыбки сквозь высохшие слезы. – Ты действительно странный, Никита Волжин,– мы с ней так странно и хаотично переходим с «вы» на «ты» и обратно, но это не удивляет. – Ты повторяетесь. – Для закрепления. Смеется. Тихо, коротко – но смеется. Смотрю на нее и думаю: вот ради этого. Ради этого звука, ради этой улыбки, ради этих нескольких секунд, когда она забывает бояться. Ради этого – все. Телефон в ее кармане вибрирует. Она достает, смотрит на экран и бледнеет. Мгновенно. Полностью. Как будто вся кровь отхлынула от лица. – Дина? Не отвечает. Смотрит на экран – неподвижно, не моргая. – Дина, что случилось? Молчание. Осторожно касаюсь ее руки, вздрагивает, как от удара. – Кто это? Она поднимает на меня глаза. В них – страх. Тот самый, который я видел в холле отеля. Животный, первобытный.