Глава 10

Экран телефона светится в темноте. Одно сообщение. Пять слов. Пять слов, которые разрушают все. «Красивый отель. Увидимся скоро» Номер незнакомый. Но я знаю, кто это. Знаю по стилю, по интонации, по тому, как от пяти слов становится нечем дышать. Павел. Пять лет. Пять лет я пряталась, меняла номера, избегала общих знакомых. Пять лет думала, что он забыл. Что нашел другую жертву. Что я свободна. Глупая. Такие, как он, не забывают. Такие, как он, ждут. – Дина, что случилось? Голос Никиты доносится откуда-то издалека. Он стоит рядом, но я его не вижу. Вижу только экран. Пять слов. Приговор. – Дина. Его рука касается моей. Осторожно, едва ощутимо. Вздрагиваю всем телом, как от удара током. – Кто это? Не могу ответить. Горло сжимается, слова застревают. Я открываю рот и не могу произнести ни звука. Паника. Та самая, которую я знаю наизусть. Которая приходила каждый раз, когда Павел возвращался домой в плохом настроении. Каждый раз, когда его шаги звучали в коридоре – тяжелые, медленные. Каждый раз, когда он смотрел на меня тем особым взглядом, от которого хотелось исчезнуть. – Дина. Посмотри на меня. Поднимаю глаза. Никита близко, но не касается. Руки опущены, ладони открыты. Не угроза. Не опасность. Но тело не верит. – Дыши, – говорит он. – Медленно. Вдох… выдох. Пытаюсь. Воздух не идет. Легкие отказываются работать. – Вдох, – повторяет он. – Ты здесь. Ты в безопасности. Вдох… выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Мир возвращается по кусочкам. Комната. Окно. Свет. Никита, который стоит в двух шагах и смотрит на меня так, будто я могу сломаться в любую секунду. Могу. – Это он, – голос чужой, хриплый. – Мой бывший муж. Павел.– Никита молчит. Ждет. – Он нашел меня. – Откуда он узнал, что ты здесь? Не знаю. Не понимаю. Я никому не говорила про Казань. Никому, кроме… кроме социальных сетей. Пост в профессиональном аккаунте: «Работаю над интересным проектом». Без деталей, без локации. Но он нашел. Он всегда находит. – Мне нужно уехать. Сейчас. Немедленно. – Куда? – Куда угодно. Только не здесь. Хватаю сумку, начинаю запихивать оборудование. Руки трясутся, пальцы не слушаются. Объектив выскальзывает, тот самый, разбитый, отцовский. Я смотрю на него и думаю: вот так. Вот так выглядит моя жизнь. Осколки. – Дина. – Мне нужно уехать. – Дина, остановись. – Вы не понимаете, – голос срывается. – Он опасен. По-настоящему опасен. Если он узнает, что я здесь, если он придет… – Он не тронет тебя. – Откуда вам знать? – Потому что я не позволю. Замираю. Смотрю на него. Волжин стоит, спокойный, уверенный. Ни тени страха, как будто угроза Павла – ничто. Как будто человек, который годами превращал мою жизнь в ад, – просто досадная помеха. – Вы его не знаете. – Расскажи. – Что? – Расскажи мне о нем. О том, что он делал. Молчу. Слова не идут. За пять лет я говорила об этом только с психологом – и то не все. Не могла произнести вслух. Не могла признать. – Дина, – Никита делает шаг ближе. Один шаг, не больше. – Я не могу помочь, если не знаю. – А вы хотите помочь? – Да. – Почему? – Потому что ты не заслуживаешь того, что с тобой происходит. Потому что страх в твоих глазах – это неправильно. Потому что… – он запинается. – Потому что мне не все равно. Мне не все равно. Простые слова. Три слова – как те пять на экране телефона. Только эти не разрушают. Эти… строят. Сажусь на пол. Прямо так, ноги подкашиваются, и я просто сажусь. Сумка падает рядом, объективы рассыпаются. Никита садится напротив. Не рядом, а напротив. Дает пространство. – Он бил меня, – говорю. – Четыре года. Пощечины, толчки, удары. Не каждый день – это было бы слишком просто. Раз в месяц, раз в неделю, иногда реже. Я никогда не знала, когда это случится. В этом и был смысл. Никита молчит. Слушает. – Первый раз – я опоздала домой. На час, всего на час. Он ждал. Ударил – несильно, почти нежно. Потом извинялся. Плакал. Говорил, что любит. Слова льются сами. Как вода из сломанного крана. Не могу остановить. – Я верила. Каждый раз верила, что это последний. Что он изменится. Что моя любовь его спасет. – Смеюсь. Горько, без юмора. – Глупая. Ничья любовь никого не спасает. – Дина… – На свадьбе у меня были синяки под платьем. Три слоя консилера на запястьях. Я улыбалась, как кукла. Двести гостей, и никто – никто! – не заметил. Или не хотел замечать. Голос дрожит. Глаза жжет. Не плакать. Только не плакать. – Я ушла через четыре года. Собрала вещи, пока он был в командировке. Один чемодан, камера, документы. Сняла деньги с общего счета – немного, только чтобы хватило на первое время. Уехала к отцу. – Он искал тебя? – Нет, – качаю головой. – В том-то и дело. Он не искал. Пять лет – ни звонка, ни письма. Я думала – отпустил. Нашел другую. Забыл. – Но не забыл. – Не забыл. Смотрю на телефон. Экран погас, но я все равно вижу эти слова. «Увидимся скоро». – Он ждал, – говорю. – Все это время – ждал. Смотрел, как я строю новую жизнь. Как становлюсь успешной. Как выбираюсь из ямы, в которую он меня столкнул. И теперь… – Теперь хочет вернуть. – Или уничтожить. С ним никогда не знаешь. Тишина. Долгая, тяжелая. Никита встает. Подходит к окну, смотрит на вечерний город. Его спина напряженная и прямая. – Он не получит ни того, ни другого. – Вы не можете это гарантировать. – Могу. Оборачивается. В его глазах что-то темное, опасное. Я никогда не видела его таким. – Я не знаю, что между нами происходит, – говорит он. – Не знаю, куда это ведет. Но я знаю одно: пока я рядом, никто не причинит тебе вреда. Никто. – Красивые слова. – Это не слова. Это факт. Возвращается, садится рядом. Ближе, чем раньше. Наши колени почти соприкасаются. – У меня есть ресурсы, – продолжает он. – Люди. Возможности. Я могу узнать о нем все – где живет, чем занимается, с кем встречается. Могу сделать так, чтобы он никогда больше не приблизился к тебе. – Как? – Есть способы. – Законные? Молчание. Он смотрит мне в глаза – прямо, не отводя взгляда. – Не все. Должна испугаться. Должна отшатнуться, встать, уйти. Этот человек только что признал, что готов нарушить закон ради меня. Это неправильно. Это опасно. Но я не двигаюсь. – Почему ты это делаешь? – Я уже отвечал. – Ответь еще раз. Он молчит. Долго. Потом поднимает руку, медленно, давая мне время отступить. Касается моей щеки. Легко, едва ощутимо. Не отступаю. – Потому что впервые за три года я чувствую себя живым, – говорит тихо. – Потому что ты заставляешь меня хотеть вещей, о которых я забыл. Потому что когда я смотрю на тебя… – он запинается. – Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что у меня есть второй шанс. И я не хочу его потерять. Слезы. Все-таки слезы. Катятся по щекам, и я не могу их остановить Он вытирает их большим пальцем. Осторожно. Нежно. Никто никогда не касался меня так. – Я боюсь, – шепчу. – Чего? – Всего. Его. Тебя. Себя. – Меня? – Того, что ты заставляешь меня чувствовать. Его рука замирает на моей щеке. Он смотрит, в его глазах я вижу то, чего не видела раньше. Не жалость. Не желание. Что-то большее. Что-то, чему я не знаю названия. – Ты можешь бояться сколько нужно, – говорит он. – Я подожду. – А если я никогда не перестану? – Тогда я буду ждать никогда. Глупые слова. Невозможные слова. Люди не ждут вечно. Люди уходят, когда становится слишком сложно. Но он смотрит на меня так, будто верит в каждое слово. И я – впервые за пять лет – почти верю тоже. Телефон снова вибрирует. Еще одно сообщение. Смотрю на экран. «Он не спасет тебя. Никто не спасет» Павел знает. Видел нас. Следит прямо сейчас. Никита забирает телефон из моих рук. Читает. Его лицо каменеет. – Где он? – Не знаю. – Здесь. Он здесь, в городе. Страх возвращается. Накрывает волной, топит с головой. Но рука Никиты – на моей. Держит. Не отпускает. – Он ошибается, – говорит Никита. – Я спасу тебя. Даже если придется сломать его по частям. Должна сказать – не надо. Это не твоя война. Это моя проблема. Не говорю. Потому что впервые за пять лет я не одна. И это меняет все.