Глава 7

— Леди Гретта велела показать тебе все мастерские, чтобы ты для себя занятие выбрала, — объявила Тофа, когда я, проснувшись по удару колокола, спешно совершила все утренние действия и, приведя себя в порядок, подошла к комнате госпожи. — Сейчас сходим на кухню, поедим, и я всё-всё тебе покажу.

— Мне запрещено выходить из башни, — предупредила я девушку.

Служанка было удивлённо моргнула, но, быстро что-то сообразив, поняла причину:

— Сэр Олаф? — понизив голос до самого тихого шёпота, уточнила она.

В ответ я только вздохнула. Откровенничать не хотелось, вдруг неправильно поняла взгляды ярла или слова леди Гретты. Я здесь человек новый и не хочу, чтобы обо мне подумали, будто я сплетница. Свежи ещё в памяти наставления старшего евнуха, объяснявшего правила поведения для девушек вновь прибывших в гарем вальди: быть скромной, сдержанной, не болтать попусту, не бездельничать. Здесь хоть и не гарем, но, думаю, уклад жизни мало чем отличается.

— Ты не расстраивайся, — ободрила меня Тофа. — Леди Гретта в обиду не даст. А поесть я тебе принесу. Можешь меня в мастерских подождать.

И девушка, кивнув в сторону лестницы, ведущей на третий этаж, заспешила вниз.

Почему этаж называли мастерскими, я так и не поняла. Одно большое помещение никак не было разделено — разве что пяльцы стояли у открытых окон ближе к свету, а прялки в противоположном сумрачном углу. Середину комнаты занимало громоздкое сложное сооружение, состоящее из массы деталей. Любопытство заставило подойти поближе, чтобы рассмотреть, что же это такое. Множество нитей, скатанное полотно… Да это же ткацкий станок! Интересно будет посмотреть на него в работе. Но пока ткачих нет, могу осмотреть другие устройства, стоящие у стен.

Разновеликие прямоугольные каркасы, с бесчисленными нитями, натянутыми через тонкие колышки снизу вверх. Эти приспособления мне знакомы. На похожих тётушки учили меня плести коврики, которыми можно застелить лавки, сшить из них подушки для уличной лежанки или дорожные сумки в подарок родственникам.

В большинстве рам работа была начата — полосатые и одноцветные коврики разной степени законченности. Только один станок стоял отдельно, прислонённый к стене рядом с окном. Мне показалось, что его размер совпадает с оконным проёмом, который словно рамой чётко очерчивал кусок скалы и гладь моря, сливающуюся вдали с небом. Захотелось запечатлеть эту незатейливую красоту, и я, взяв пустую корзинку, пошла по этажу собирать подходящие по цвету нити.

К той поре, когда мастерицы пришли работать, у меня был намечен рисунок будущего гобелена. Я слышала за спиной шаги и шёпот, но, погрузившись в плетение, не захотела отвлекаться. Работа продвигалась споро. Если небо я старалась изобразить ровным, плотно подгоняя тонкие нити, то для ряби моря мне нужна была неровная, грубая пряжа. Я даже специально растрепала несколько мотков, а пару других скрутила в три нити, чтобы в гобелене они смотрелись более рельефно и выпукло.

Коричнево-серая скала, серовато-голубое небо, сине-серая вода… Цвета замечательно сочетались между собой, но не хватало каких-то деталей. Я обернулась в поисках дополнительного инструмента.

За спиной стояла леди Гретта и внимательно наблюдала за моей работой.

— Что же ты остановилась? Устала? — с лёгкой улыбкой спросила она.

Соблюдая вежливость, я поклонилась местной хозяйке и ответила:

— Хочу на скале траву и цветы вышить, над морем чаек, а вот сюда, — я ткнула пальцем в край полотна, — нашить сплетённые крючком камушки. Будто берег здесь.

— Ишь, мастерица какая. Училась где? — продолжила расспросы леди Гретта, не отрывая взгляда от моей незаконченной работы.

— Только дома, тётушки показывали.

— А ещё что умеешь? Деревья, цветы?

Я пожала плечами и обвела взглядом мастерскую.

— Можно попробовать, но я не вижу здесь пряжи зеленого цвета. У вас тут, в основном, серые, синие и тёмные цвета.

— О красках надо у старой Ребекки спросить. Видела её сегодня ночью? Вот к ней и сходишь.

Ночью знахарка в комнату госпожи вошла с ворчанием:

— Что надумала, старуху по ночам гонять… Ночью спать надо, а ты чего делаешь? Что там у тебя болит? — с кряхтением и оханьем она подошла к постели леди Гретты, потрогала жилку на шее, оттянула нижнее веко на глазу. Похмыкала, пофыркала, присела на скамейку, что Тофа подвинула. — Я-то было подумала, у тебя и правда что приключилось. Бежала по лестнице, едва обувку не потеряла, а ты лежишь тут госпожа госпожой, и всё-то у тебя в порядке.

Хозяйка слушала ворчание старухи с улыбкой. Не перебивая и не пеняя за непочтительность.

— Сердце прихватило, — наконец сказала она. — Мальчишка — пасынок Анны — приехал посольством. Анну-то помнишь? Царицей стала в Южноруссии. А я что-то растревожилась. Вот сердце и заболело за всех детей и внуков.

Было видно, что леди делится переживаниями с Ребеккой, как со старой подругой, а не как с целительницей.

— Ну и дура! — гаркнула старуха. — Вот сколько тебя знаю, всегда дурой была. У них всё хорошо, а ты себя до смерти доводишь. — Тут знахарка заметила нас с Тофой и шикнула: — Чего уши развесили. Вон пошли! Я сама с госпожой управлюсь.

И вдруг мне приказывают идти к этой страшной ведьме? Я даже руки на груди сложила в умоляющем жесте:

— А может, кто из девочек сходит? — попросила я. И добавила едва слышно, объясняя своё поведение: — Уж больно она злая.

— Кто? — засмеялась леди Гретта. — Ребекка? Да добрее человека во всём свете не сыскать. Ступай! Не бойся. Она в подвале башни обитает. Говорит, что там ей удобно.

Подвал в моём представлении это нечто сырое, холодное и мрачное, но приют старой Ребекки был сухим, тёплым, светлым и чистым. С первого взгляда было понятно, что каждая вещь здесь имеет своё место и беспорядка хозяйка не потерпит ни от себя, ни от гостей.

— Заходи, если пришла. Нечего порог в землю втаптывать, — проворчала старуха и указала на скамью у стола. — Выпьешь со мной отвару из трав свежих? Вчера собирала на утренней зорьке. Хорошие травки, сильные. Тебе полезны будут.

Отказаться я не посмела и только головой кивнула.

На стол Ребекка собирала споро. И не было в ней ночной немощи, которую она нарочито показывала леди Гретте. А когда залила горсть трав в моей чашке кипятком, то посмотрела в неё с прищуром странным. Хмыкнула, фыркнула и сказала:

— Не место тебе здесь, девка. И по здоровью, и по другим делам. Уезжать надо. И чем скорее, тем лучше для всех будет.

— Я жениха жду. Хьярти. Вот вернётся он из своего фьорда, так сразу и уедем, — сама не зная зачем, объяснила я своё пребывание в замке.

А старуха ещё раз в чашку посмотрела, покрутила и так и этак.

— Хьярти, говоришь? Ну-ну… Тогда вот что я тебе скажу. Жди. Крепко жди! Как камни нашего замка твоё ожидание быть должно. Жди и зови его к себе. И пояс начни мастерить. Такой, чтобы не стыдно было мужу на люди в нём показаться. — И подвинула ко мне кружку. — Пей.

Прежде чем сделать первый глоток, я посмотрела на отвар, желая узнать, что же такого в нём увидела старая знахарка, что столько наказов дала.

— Госпожа, а какой пояс мастерить?

— Так тот, коим ты опоясаешь мужа после первой брачной ночи и привяжешь себя к его роду.

Я пила горячий отвар маленькими глотками и думала: каким должен быть такой пояс, чтобы на всю жизнь человека к себе привязать?

— Тут, девка, дело такое: каждая сама придумывает, как и из чего мастерить. Главное, помни — сколько души вложишь, такая и жизнь семейная будет.

— Спасибо, госпожа, — с благодарностью поклонилась я Ребекке и направилась было на выход, когда та окликнула:

— А приходила-то ты зачем?