Глава 17

Герман.

Знойная жара наконец уступает место вечерней спасительной прохладе. День выгорел дотла, оставив после себя раскалённый асфальт, сухой запах пыли и липкое раздражение на коже.

Паркуюсь у дома родителей и несколько секунд просто сижу в машине, не торопясь выходить.

Наше семейное гнездо. Место, из которого я давно выпорхнул, хотя слово, конечно, не слишком подходит ко взрослому мужику под два метра ростом. Скорее, вывалился в самостоятельную жизнь с уверенностью, что всё знаю и всё могу.

Наивный был мальчик.

Дом стоит в глубине участка, за коваными воротами и старой липовой аллеей. Большой светлый особняк с широкими окнами, колоннами у входа и террасой, обвитой девичьим виноградом. В этот час стены кажутся тёплыми, почти золотыми, а стекла отражают розовые полосы заката.

Здесь пахнет детством.

Нагретым камнем, скошенной травой, мамиными пирогами с яблоками, отцовским кабинетом, где всегда стоял запах кожи, бумаги и дорогого табака, хотя сам отец курить бросил ещё до моего рождения. Здесь я разбивал колени на дорожке у фонтана, прятал в кустах дневник с первыми двойками, таскал из кухни горячие сырники и клялся собаке Биму, что никогда не стану взрослым занудой в костюме.

Бим давно умер.

Двойки перестали иметь значение.

А костюм сидит на мне так, будто я в нём родился.

Выхожу из машины, закрываю дверь и поднимаю взгляд на окна второго этажа. В кабинете отца горит свет.

Врачи велели ему больше отдыхать, меньше нервничать и не работать вечерами.

Отец со всем согласился, а потом, судя по всему, отправил рекомендации врачей в мысленную корзину для спама и снова сел за документы.

Упрямство в нашей семье передаётся по наследству вместе с фамилией и неумением вовремя останавливаться.

Сегодня я приехал сюда, потому что сидеть в своей бетонной коробке не было никакого желания. Потому что мыслям нужно найти выход, ведь они роятся в голове, бьются друг о друга и не складываются в нормальную последовательность.

Мне тридцать четыре года. Я взрослый мужик, который управляет людьми, принимает решения, подписывает многомиллионные контракты. Но стоит Лиде Демидовой появиться в поле зрения, и вся моя хвалёная выдержка летит к чертям.

Четыре года, Неверов.

Четыре!

Достаточный срок, чтобы переболеть, отпустить, выжечь, забыть, похоронить. Я так и сделал. По крайней мере, был уверен, что сделал.

А потом она снова оказалась передо мной. Злющая, красивая до почти физической боли и смотрящая так, будто я не человек, а нож, который однажды уже вошёл под рёбра и теперь снова угрожающе блестит на свету.

Открываю входную дверь. Тут же слышу торопливые шаги.

— Герман? — Из гостиной выходит мама. — Всё-таки приехал?

Невысокая, подтянутая, с аккуратно уложенными волосами и неизменной тонкой цепочкой на шее. В детстве мне казалось, что мама вообще не умеет стареть, но теперь даже она меняется. У глаз всё больше мягких складок, движения осторожней, а улыбка, с которой она подходит ко мне, уже не скрывает усталости.

— Приехал, — наклоняюсь, чтобы она чмокнула меня в щёку.

— Всё хорошо? Вид у тебя какой-то…

— Всё нормально.

— Ага, вечно я слышу это твоё «нормально». Даже когда плохо.

— Это полезная привычка.

— Это мужская дурь, — с укором поправляет мама. — Ужинать будешь?

— Позже. Где отец?

— У себя, — недовольно поджимает губы. — Вместе с Корсаковым.

— Андрей Аркадьевич здесь? Давно?

— Два часа назад засели. Я чай заносила, они говорили о совете директоров и каких-то цифрах. Я не вникала.

Она легкомысленно отмахивается, скрывая за этим жестом неодобрение. Не любит она, когда Корсаков приезжает. Говорит, что он угнетающе действует на отца.

Я же привык воспринимать Корсакова иначе.

Он был рядом столько, сколько я себя помню. Друг отца, партнёр, человек, который появляется в нашем доме не как гость, а почти как член семьи. В детстве он привозил мне дорогие конструкторы из-за бугра, в шестнадцать дал мне сесть за руль своего «Мерседеса», а позже, когда я начал вникать в семейный бизнес, объяснял вещи, которые отец считал само собой разумеющимися и потому редко проговаривал вслух.

Когда я завалил свои первые переговоры с партнёрами, именно Корсаков сказал отцу не рубить с плеча.

— Парень учится. Пусть обожжётся, зато запомнит, — сказал он тогда. И я действительно запомнил все свои ошибки.

А когда четыре года назад моя жизнь полетела к чертям, он оказался рядом раньше всех. Наверное, поэтому я не могу относиться к нему, как к постороннему.

Андрей Аркадьевич никогда не был тёплым человеком. Он вообще, кажется, считает избыточное проявление чувств дурным тоном. Но со мной он всегда держался по-своему внимательно. Не сюсюкал, не хлопал по плечу без причины, не лез с нравоучениями, зато говорил так, что хотелось выпрямить спину и соответствовать.

— Как папа?

Мама отводит взгляд всего на мгновение, но мне хватает и этого, чтобы уловить грусть в её глазах.

— Устал. Сегодня был врач. Сказал, что нужно меньше нервничать и работать. В общем, ничего необычного.

— Загляну к ним.

— Загляни. И мягко намекни Андрею, что пора честь знать. Была б его воля, он бы в кабинете твоего отца палаточный лагерь разбил.

Коротко усмехаюсь и поднимаюсь по широкой лестнице наверх. В кабинете отца горит приглушённый свет, в камине потрескивают угли. Дверь приоткрыта, и я слышу низкий голос Корсакова.

— …в нынешних условиях затягивать опасно. Рынок не ждёт, Витя. Слабых сейчас не добивают, их просто списывают. Без лишних эмоций.

Стучу по косяку и вхожу.

Отец сидит в своём кресле у окна. Тёмный кашемировый кардиган, белая рубашка, на коленях плед. В кабинете тепло, даже душно, но ему всё время зябко. Руки лежат на подлокотниках. Правая чуть заметно дрожит, и он накрывает её левой, пытаясь силой воли вернуть телу прежнюю дисциплину.

Когда-то эти руки могли всё. Подписывать сделки, чинить мои сломанные машинки, держать руль по шестнадцать часов в дороге, перетаскивать ящики на первом складе, когда компания ещё не называлась красивым словом «холдинг», а помещалась в двух комнатах и в голове одного упрямого человека.

Сейчас эти руки предают его мелкой дрожью.

И я так и не научился принимать это.

Корсаков стоит у книжного шкафа с бокалом воды в руке. Высокий, сухой, с сединой в висках, придающей не возраста, а морального веса.

— Герман, — кивает он в знак приветствия. — А мы как раз о тебе говорили.

— Надеюсь, только хорошее.

— Конструктивное. Хорошее тебе и без меня скажут.

Подхожу к отцу, кладу ладонь ему на плечо.

— Как ты?

— Лучше, чем выгляжу.

Корсаков позволяет себе намёк на улыбку.

— Витя у нас из тех людей, кто даже с врачами торгуется до последнего. Похвальная привычка для бизнесмена, вредная для пациента.

— Мои врачи слишком дорого стоят, чтобы подчиняться им безропотно, — парирует отец.

— Вот видишь, Герман. Я пытаюсь твоего отца к здравому смыслу вернуть, но он сопротивляется.

Сажусь на диван напротив. Корсаков переводит взгляд на меня.

— Как продвигается подготовка к свадьбе?

— Потихоньку.

— Алиса довольна?

— Ваша дочь всегда добивается того, чего хочет.

— Это у нас семейное, — не без гордости.

— Хорошее качество, — кивает отец. — В разумных пределах.

— Разумные пределы придумали те, кто не умеет выигрывать. Я всегда говорил Алисе: если видишь цель, не жди, пока мир любезно освободит тебе дорогу. Бери сама. Алиса сказала, вы выбрали лучшее свадебное агентство. Надеюсь, те деньги, что я вкладываю в свадьбу, не будут потрачены зря?

— Можете не сомневаться, работают профессионалы, — криво усмехаюсь.

О, знал бы он, какие профессионалы там работают…

Корсаков отставляет бокал с водой на стол.

— Тем лучше. У моей дочери должен быть лучший праздник. В конце концов, это не просто семейное событие. Это знак.

— Для кого?

— Для рынка, Герман. Для партнёров и конкурентов. Для тех, кто слишком рано начал хоронить вашу компанию. Объединение наших семей даст нужный сигнал. Сомнения должны закончиться до конца квартала. Чем быстрее пройдёт свадьба, тем быстрее мы сможем закрыть все юридические процедуры.

— Романтично, — не удерживаюсь от укола.

— Романтика редко спасает компании от банкротства. Ладно, Витя, не стану тебя больше утомлять. Тебе нужно отдыхать, а я, как обычно, пришёл на двадцать минут и украл почти два часа. Отдыхай, — Корсаков чуть склоняет голову.

— Я провожу, — встаю.

— Не стоит, я помню дорогу. Я по этим коридорам блуждал ещё когда ты пешком под стол ходил, — подходит к двери, но перед тем, как выйти, останавливается. — Герман, я рассчитываю на то, что ты понимаешь вес момента. Сейчас не время для эмоциональных колебаний. Ваша семья слишком долго строила своё имя, чтобы рисковать им из-за случайных факторов и чувств.

— Я всё понимаю.

— Рад это слышать. И да, Витя, подумай над моим предложением по пакету. Время работает не на нас.

— Время вообще редко работает на людей, — спокойно парирует отец. — Чаще мы просто воображаем, что управляем им.

Корсаков неопределённо хмыкает, хлопает меня по плечу по-отечески и уходит.

Я слышу его шаги в коридоре, голос мамы, короткие вежливые фразы. Хлопает входная дверь.

— Налей мне воды, пожалуйста, — просит отец после недолгого молчания.

Беру графин, наполняю стакан. Подношу ему. Он тянется к стакану, и я снова вижу эту чёртову дрожь.

— Не смотри так, — сухо.

— Как?

— Как на развалины храма.

— Ты не развалина.

— Пока нет, — усмехается. — Но реставрация уже обходится дорого.

Снова опускаюсь напротив.

Отец делает маленький глоток. Медленно ставит стакан на столик, и ему приходится сосредоточиться на этом движении, чтобы скрыть тремор.

Я помню его другим.

Огромным. Сильным. Непробиваемым.

В пять лет я был уверен, что отец может поднять дом, если захочет. В десять — что он знает ответы на все вопросы. В двадцать — что он устарел и не понимает, как устроен новый мир.

В тридцать четыре я понимаю, что он всегда знал гораздо больше меня и кругом был прав.

Но время добирается даже до тех, кто, казалось, заключил с ним выгодную сделку.

— Лица на тебе нет, — глядя куда-то в стену произносит отец.

— Просто устал.

— Хотя бы мне не ври.

Не знаю, как он делает это. Читает меня словно открытую книгу. Знает, когда увиливаю, когда лгу, когда расстроен. И врать ему бесполезно, поэтому я сдаюсь.

В конце концов, кажется, я здесь сегодня именно ради этого. Ради разговора с человеком, который понимает меня лучше, чем я сам.

— Лида снова появилась.