Глава 18

Герман.

Отец не удивляется, только медленно кивает, будто новость давно шла к нему по коридору, а теперь наконец вошла в двери и показала себя во всей красе.

— Алиса выбрала её студию для свадьбы.

— Вот как.

— Да.

— Ты знал?

— Нет. Алиса пришла к ней сама. Подписала договор до того, как я понял, где мы вообще находимся.

Отец смотрит на огонь в камине. Пламя медленно шевелится, отражаясь в его выцветших глазах.

— И что ты почувствовал?

— Отличный вопрос… — Откидываюсь на спинку, провожу ладонью по лицу. — Сначала злость. Потом… не знаю. Удар под дых. Всё с ног на голову встало.

— А что она?

— Она? Ненавидит меня, должно быть.

— Имеет право, — отец легкомысленно пожимает плечами.

— Спасибо за поддержку, пап.

— Я не поддерживать тебя должен, а говорить правду. Ты тогда очень постарался, чтобы она тебя ненавидела.

— Знаю, но и она постаралась. Я ведь видел фотографии.

— Определённо.

— Я видел, как она… — подыскиваю слово, но договорить так и не получается.

До сих пор не могу. Четыре года прошло, а горло всё равно сжимается. Сердце отстукивает что-то хардкорное при воспоминании о том, что было на тех снимках.

Я помню каждую деталь, хотя давно должен был стереть это всё из памяти.

Помню, как приехал на собственную свадьбу уже не женихом, а человеком с пустотой вместо сердца. Помню её лицо.

Если она действительно предала меня, то почему до сих пор перед глазами её растерянность? Почему я вспоминаю не вину, не страх разоблачения, а боль, такую чистую, острую, что от неё хотелось выть?

— Герман, ты обсуждал это с ней?

— Пытался.

— И?

— Каждый раз всё превращается в бойню.

— Это неудивительно.

— Она не слушает.

— А ты говоришь? — С упрёком.

Молчу.

Отец чуть склоняет голову.

— Вот тебе и ответ.

— Я не знаю, как начать.

— Начни с самого начала.

— С какого именно? С того самого начала, в котором она крутила роман с другим, пока готовилась к свадьбе со мной? Честно говоря, я не горю желанием переживать это снова. В красочных подробностях не нуждаюсь. Не хочу знать причину. Четыре года я жил с этим. Привык.

— Тогда в чём дело?

Во взгляде отца, которым он наконец одаривает меня, нет вопроса. Он будто знает ответ и лишь ждёт, когда я произнесу это вслух.

— Я, кажется, всё ещё что-то чувствую к ней.

— Конечно, чувствуешь. Герман, человек может обмануть кого угодно, кроме самого себя. Ты можешь сколько угодно внушать себе, что всё забыто, но когда она входит в комнату твоё дыхание прерывается, а сердце сбоит. Вот и вся великая мужская самодисциплина.

— Но у меня есть невеста.

— У тебя есть договорённость.

— Алиса — не договорённость.

— Нет, — мягко соглашается отец. — Она живая женщина. Именно поэтому мне жаль и её тоже.

Да, он прав.

Алиса не виновата в том, что её отец видит в ней инструмент. Не виновата в том, что я согласился стать второй частью этого механизма. Она выросла в мире, где любовь либо покупают, либо выбивают. И, возможно, просто не знает другого способа быть выбранной.

Но это не делает нас с ней парой.

— Ты не любишь её, Герман.

— Она мне не чужая.

— Но и не близкая. Я ещё год назад сказал тебе, что со свадьбой ты торопишься. Ты тогда ответил, что всё просчитал.

— Я и просчитал.

— Вот именно. Но арифметике не место в человеческих взаимоотношениях.

— Ты знаешь, зачем я это делаю.

— Знаю.

— Компания не выдержит ещё одного провала. Мы и так держимся на подпорках. Банки нервничают, партнёры уходят, а совет директоров подбирает музыку для похорон компании.

— Компания переживала кризисы и раньше.

— Не такие.

— Возможно.

— Отец, мы не вытащим это без Корсакова. Его капитал закроет дыру, даст время на реструктуризацию и удержит активы. Брак с Алисой позволит всё стабилизировать. Это не просто красивый жест для рынка. Это реальный шанс.

— Шанс для компании. Не для тебя.

— А разве это не одно и то же?

— Нет.

Почему-то внутри поднимается злость из-за упрямства отца.

Я снова вижу то, от чего весь вечер пытаюсь отвернуться: тонкую словно пергамент кожу на кистях, мелкую дрожь пальцев, запавшие щёки. Отец по-прежнему сидит прямо, держит спину, говорит спокойно, но тело выдаёт его с головой. Оно устало. Износилось. И теперь напоминает, что даже самые сильные люди однажды перестают быть несокрушимыми.

— Компания — это дело всей твоей жизни. Это продолжение тебя. То, что будет жить, когда тебя не станет. Всё, что ты строил столько лет. Твоё имя, твой труд, твоя репутация. Думаешь, я могу спокойно смотреть, как это разваливается? Думаешь, я потом смогу жить с мыслью, что выбрал себя, а дело твоей жизни пустил ко дну?

Отец медленно поворачивает голову.

В его глазах нет ни раздражения, ни обиды.

— Нет, Герман, ты снова всё напутал. Ты — моё продолжение. Не компания. Не здания. Не счета. Ты. Твои дети, если Бог даст мне до них дожить, будут моим продолжением. Я, между прочим, ещё надеюсь понянчить внуков, хотя ты с этим вопросом ведёшь себя преступно медленно.

Он пытается улыбнуться. А моя хвалёная мощная броня превращается в ржавую консервную банку под его тёплым взглядом.

— Пап…

— Не перебивай старика. Мне теперь можно быть сентиментальным без ущерба для деловой репутации. Я строил компанию не для того, чтобы она пережила меня любой ценой. Я строил её, чтобы ты и твоя мать могли жить спокойно. Чтобы у тебя был выбор. А ты пытаешься сделать из моего труда клетку, и сам же в неё лезешь. Очень благородно, конечно, но очень глупо.

— Без этой клетки всё может рухнуть.

— Да и пускай оно летит к чертям, если оно держится на твоём выборе быть несчастным!

Встаю и прохожу вдоль кабинета. Смотрю в окно на сад.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь. Если завтра Корсаков выйдет из переговоров, ты будешь лежать в своей спальне, смотреть в потолок и думать, где ошибся, кого не дожал, какой ход упустил.

— Возможно. Я человек, а не святой. Конечно, буду злиться. Конечно, буду жалеть. Конечно, мне будет больно смотреть, как проседает то, во что я вложил половину жизни. Но знаешь, что будет больнее? Смотреть, как мой сын добровольно женится без любви, потому что решил, будто так отдаёт мне какой-то там долг.

И в собственном теле мне становится тесно.

Потому что помимо долга есть и ещё кое-что.

Потому что так проще.

Проще жениться по расчёту, чем снова подойти к Лиде и спросить, что тогда произошло. Проще назвать это долгом, чем признать, что я до сих пор боюсь услышать правду. Проще спрятаться за компанию, чем открыть гроб, в который сам когда-то заколотил свою любовь.

— Деньги, Герман, это лишь бумажки. Цветные фантики, которым люди договорились придавать значение. Сегодня они есть, завтра нет. Компания — инструмент. Большой, сложный, дорогой, но инструмент. А ты собираешься положить в этот механизм свою жизнь и назвать это сыновьим долгом.

— Не утрируй.

— Я старый, а не глупый. Никакая фирма не стоит твоего счастья. Ни одна сделка. На смертном одре мы не подсчитываем капиталы, сын. Мы смотрим в глаза тем, кто рядом. И хорошо, если рядом окажутся люди, которых мы любим. Герман, поговори с Лидой.

— У меня есть невеста.

— У тебя есть женщина, с которой ты заключил соглашение. Но ты не любишь её.

— Я её уважаю. Иногда людям хватает этого для заключения брака.

— Для делового партнёрства — да. Для брака — сомнительно.

— Ты прожил с мамой почти сорок лет. Тебе легко говорить о любви.

— Мне легко говорить о любви именно потому, что я прожил с ней почти сорок лет. Поверь, в браке бывает всякое: усталость, злость, обиды, болезни, дни, когда хочется сбежать в тайгу и не возвращаться до следующей весны. Однако ты возвращаешься и остаёшься. Но если в основе нет любви, ты даже не поймёшь, ради чего остаёшься.

Отец чуть наклоняется вперёд. Движение даётся ему с усилием.

— Я не могу дать компании утонуть.

— Боже, какой же ты дурак! — Машет на меня с нервом. — Тогда хотя бы не называй это любовью ко мне. Если ты женишься на Алисе, потому что выбрал её, потому что готов строить с ней жизнь, потому что видишь в ней женщину, с которой хочешь просыпаться и стареть, я приму это. Но если ты делаешь это, чтобы сохранить мне памятник из бетона, договоров и кредитных линий, то не смей прикрываться моим именем.

Мы долго и пристально смотрим в глаза друг другу. Он не переубедит меня, а я не переубежу его.

За дверью раздаются тихие шаги. Мама заглядывает в кабинет.

— Витя, тебе пора отдыхать. Врач сказал не сидеть допоздна.

— Врачи напридумывают всякого, а ты веришь каждому слову, — брюзжит отец.

Но маму этим не напугать. Она подходит ближе, поправляет плед на его коленях. Отец накрывает её руку своей, задерживает. Простое движение, почти незаметное, но в нём столько чувств и взаимопонимания…

Это не слияние капиталов, не стратегический союз и никакой не сигнал рынку.

Женщина, которая готова драться с самой смертью за право побыть с ним ещё. Мужчина, который всю свою жизнь положил к её ногам, чтобы она ни в чём не нуждалась, когда его не станет.

Разница в возрасте у них солидная — двадцать пять лет. Мама родила меня, когда ей было двадцать три, а отцу почти пятьдесят. Я поздний ребёнок, но оттого любимый.

— Иди, — велит мне отец. — И как следует подумай.

— Я и так только и делаю, что думаю!

— Молодец. А теперь попробуй ещё раз, но головой.

Мама легонько стукает его ладонью по плечу и журит пальчиком строго.

— Что? — Деланно обижается тот. — Я старый, мне по возрасту положено быть неприятным.

Встаю. Но у двери голос отца снова догоняет меня.

— Герман.

— Да?

— Я правда хочу понянчить внуков. Не акционеров, не филиалы, не красиво спасённые активы. Обычных орущих внуков, которые будут рисовать на обоях фломастерами и таскать печенье до ужина. И я очень надеюсь, что их мать будет женщиной, которую ты любишь.

Выхожу из кабинета и закрываю дверь, оставляя родителей в тёплом свете камина.

Стою несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию.

Разговор с отцом ничего не упростил. Наоборот, он вытащил из глубины то, что я старательно топил под делами, сделками и будущей свадьбой.

Компания — дело его жизни.

Но, возможно, я правда всё перепутал.

Возможно, пытаясь сохранить продолжение отца, я уничтожаю единственное, что он сам считает своим настоящим продолжением.

Себя.