Глава 23

Герман.

Беда, как известно, не приходит одна.

Не знаю, какой гений придумал это выражение, но ещё ни разу в жизни оно не звучало для меня так издевательски точно.

Сначала свадьба, в которой нет любви. Потом встреча с женщиной, которую я четыре года пытался выжечь из себя запойной работой и намеренным выкручиванием вентиля злости на максимум. Потом это чёртово танго, которое лишь продемонстрировало, что ничего я не выжег, только присыпал пеплом, под которым всё это время тлело живое, горячее и опасное чувство.

Но сегодня я превзошёл самого себя.

Я поцеловал Лиду в старом винном погребе.

Поцеловал женщину, которую когда-то оставил у алтаря. Женщину, которая имеет полное моральное право ненавидеть меня до конца своих дней.

Но ведь и я имею право её ненавидеть, да? Она ведь предала меня.

А ненавидеть отчего-то не получается. Вместо этого хочется отменить всё к хренам собачьим, завернуть Лиду в свой пиджак и украсть, чтобы спрятать надёжно на каком-нибудь необитаемом острове. Чтобы ни единой души вокруг, только мы вдвоём и неизбежное крушение всех удобных версий, которыми мы так долго прикрывали правду.

В припаркованной у дома машине я сижу уже двадцать минут. Не могу собраться и выйти. И в тишине салона навязчивая мысль о том, что я сорвался, звучит как приговор к смертной казни.

Я не просто позволил себе лишнее. Не просто сделал глупость, которую можно списать на темноту, нервное напряжение или ещё какую-нибудь удобную чушь.

Нет.

Я сорвался.

И на простой вопрос Лиды о моих чувствах к Алисе я должен был ответить иначе. Честно, спокойно, по-мужски. Должен был сказать, что этот брак не про чувства, а про долг, обстоятельства, компанию отца и сделку, которая с каждым днём всё меньше похожа на сделку и всё больше на ловушку.

Или, если уж не хватило храбрости на правду, можно было промолчать. Отвернуться, отойти на безопасное расстояние, закончить разговор или найти другой нормальный взрослый вариант поведения из огромного набора, которым человечество пользовалось последние несколько тысяч лет.

Но я выбрал самый разрушительный — я поцеловал её.

До сих пор помню, как мои ладони легли на её лицо. Скулы под большими пальцами, тёплая кожа, короткий рваный вздох, который она не успела спрятать. И её губы.

Господи, её горячие мягкие губы…

И она не осталась безучастной. Если бы Лида сразу оттолкнула меня, ударила, выругалась, я, возможно, смог бы собрать остатки себя в кучу и назвать случившееся очередным доказательством собственной идиотии.

Но она ответила на поцелуй.

Ответила с готовностью, будто тоже устала воевать. Будто её тоже тянет, и под обидой, злостью, унижением и четырьмя годами молчания между нами сохранилась тонкая нить, что тянется от моего сердца к её.

И вместо того, чтобы закрепить этот момент чем-то положительным, я назвал его ошибкой.

Твою мать!

Сжатой в кулак ладонью луплю с силой по рулю.

Ты идиот, Неверов! Идиот!

Нет, хуже. Ты трус!

Потому что ошибка — не поцелуй. Ошибка в том, что ты испугался правды. Испугался, что в тот момент хотел не останавливаться, не хотел вспоминать про Алису, отца, компанию, Корсакова, обязательства и все прочие подпорки, на которых кое-как держится твоя никчёмная, пустая жизнь.

Да, всё так.

Я хотел только Лиду. Сейчас. Злую, раненую, колючую, невозможную. Но мою от макушки до кончиков пальцев ног, облачённых в очередные дизайнерские туфли, по которым она сходит с ума.

И это невыносимо, потому что я не имею больше на неё права.

Право я потерял четыре года назад, когда решил, что меня предали, и сделал всё, чтобы ударить побольнее в ответ. Ушёл красиво, громко, публично. Так, чтобы все увидели: Неверова не унизили, Неверов сам поставил точку.

Только никакая это была не точка.

Это был топор, занесённый и над моей головой тоже, потому что с того злосчастного вечера не прошло ни дня, чтобы я не вспоминал о Демидовой.

Открываю дверь авто, вываливаюсь наружу в прохладную летнюю ночь. Домой идти не хочется, но сидеть у обочины до утра — так себе план даже для мужчины, который сегодня окончательно поссорился с остатками здравого смысла.

Проворачиваю ключ и вхожу в квартиру. Рокси, виляя коротким хвостиком, приветливо тычется холодным носом в мои колени.

— Здравствуй, старушка. Как ты? У меня вот день крайне дерьмовым выдался.

Рокси осуждающе выкатывает глаза и поднимает уши. Кажется, этому взгляду она научилась у моей матери.

— Да брось, дерьмо — это не ругательство. И вообще, ты тоже не образец эмоциональной зрелости. Вчера ты нарычала на пылесос.

Она фыркает очень выразительно и тычется мордой в поводок, лежащий на низком пуфе у двери.

— Давай пройдёмся. Только чур котов по кустам не искать.

Вместе с Рокси снова выходим во двор. По аллее уходим на закрытую площадку, пустую и совершенно безлюдную в поздний час.

Отпускаю Рокси с поводка, а сам прилипаю к телефону. Палец зависает над именем «Лида», чей номер я так и не смог удалить из контактов.

Я должен позвонить и всё ей объяснить.

Но она не возьмёт трубку, верно?

Открываю сообщения. Курсор мигает в пустой строке.

Герман: «Прости»

Стираю. Слишком мало. Этого недостаточно, чтобы оправдать своё поведение.

Герман: Если бы я мог, я бы исправил то, что натворил

Снова стираю. Слишком поздно для сослагательных наклонений.

Герман: Я правда хотел тебя поцеловать. Мне жаль, что я снова причинил тебе боль

Это именно то, что горит сейчас у меня внутри. Это искренне, без прикрас. Это правда, хоть и очень неудобная.

Заношу палец над кнопкой «Отправить», но нажать не успеваю. Телефон в моих руках отчаянно вибрирует, а на экране вспыхивает мамина фотография.

Сердце срывается в галоп раньше, чем я успеваю взять трубку. Мама никогда не звонит в такое время просто так. Никогда.

— Мам? Что-то случилось?

На том конце слышны всхлипы. Она громко глотает слёзы.

— Герман… отец…