Глава 24

Герман.

Коридор, жёсткий пластиковый стул, холодный свет ламп и бесконечное ожидание, в котором время перестаёт двигаться нормально. Оно то вязнет, то вдруг проваливается сразу на полчаса вперёд, и я не понимаю, куда делись минуты.

Медсестры и врачи проходят мимо, слишком вымотанные очередной тяжёлой сменой, чтобы в полной мере сочувствовать нашей семейной трагедии.

Отца успели довезти до больницы быстро. Я повторяю это себе, пока отупело рассматриваю маленький скол на стене.

Успели, стабилизировали и сделали всё необходимое, чтобы сейчас он был жив.

В кардиореанимацию меня пускают лишь ближе к утру.

Врачи не пытаются запугать нас с мамой возможными страшными последствиями, но и ложных надежд не дают.

Инфаркт. Острое состояние. Сейчас он под наблюдением, но пока без сознания. Первые сутки решающие. Давление удалось стабилизировать. Ритм контролируют.

В голове, однако, шокирующая новость укладываться отказывается.

Отец.

Мой отец, который всегда казался частью несущей конструкции мира. Если этой конструкции вдруг не станет, что тогда?

Он мог стареть, болеть, уставать, ворчать, но где-то глубоко внутри себя я всё равно считал его неуязвимым. Таким людям, как Виктор Неверов, нельзя просто взять и упасть среди ночи, схватившись за грудь.

Оказывается, можно…

В его палате тихо. И эта больничная тишина другая, пугающая. В ней всё время что-то пищит, шуршит, капает.

Отец лежит под белой простынёй, непривычно маленький на высокой кровати, с кислородной трубкой у носа и датчиками на груди. Лицо сероватое, губы почти бесцветные, руки сухие, холодные, с прозрачной кожей и тонкими синими венами.

Сажусь рядом и беру его за пальцы.

— Пап… Пап, я здесь. Мы рядом.

Он не отвечает, но я всё равно почему-то жду, что он откроет глаза, нахмурится привычно, отчитает меня за то, что сижу здесь с траурной мордой, а потом потребует нормальной домашней еды вместо больничной баланды.

Но ничего этого не происходит. Только монитор ровно отсчитывает удары его сердца.

Пик.

Пик.

Пик.

Сейчас для меня это самый важный звук в мире.

Не знаю, сколько времени сижу неподвижно, словно маленький мальчик, вцепившись в холодную руку отца.

Дверь в палату тихо открывается, мама входит почти беззвучно.

Волосы её собраны кое-как, на лице нет макияжа, а на плечи накинут старый отцовский шарф, который она, видимо, схватила в спешке, когда приехала скорая. В руках у неё два стаканчика, один из которых она протягивает мне.

— Возьми. Кофе в этих автоматах ужасный, но хоть что-то горячее должно попасть внутрь.

Беру стаканчик, хотя кофе совсем не хочу. Пальцы сразу обжигает через тонкий картон.

Мама садится рядом. Некоторое время мы оба смотрим на отца и молчим. Пытаемся принять нашу новую реальность. Оба рисуем в своей голове возможные варианты развития событий. И оба не желаем мириться с происходящим.

— Мам, он поправится?

— Конечно, родной. Конечно, поправится, — мама накрывает мою руку, сжимающую пальцы отца, своей ладонью. — Он ещё не дождался главного.

Смотрю на отца. На его закрытые глаза с паутинкой тонких вен на веках, на проводки, уходящие под простыню, на крупный синяк у локтевого сгиба.

— После свадьбы у меня в руках окажутся все козыри. Корсаков прикроет тылы. Банки успокоятся, совет перестанет дёргаться. Мы выиграем время.

Мама медленно поворачивается ко мне. Одаривает меня взглядом, полным усталости и материнской нежности. Протягивает руку и приглаживает мне волосы, как в детстве.

И я вроде бы давно не мальчик, которому мама поправляет вихор перед школой, но отстраниться не тороплюсь.

— Сыночек, это совсем не главное. Ты ведь знаешь, твой отец всё всегда делал во имя семьи. Единственное, чего он хочет — чтобы ты был счастлив.

Морщусь.

— Он проболтался тебе про Лиду, да?

— Ты же знаешь папу, он не умеет хранить секреты, — она переводит взгляд на отца, долго смотрит на него, вглядываясь в белое, как полотно, лицо. — Ты любишь свою Лиду?

Молчу, потому что лгать ей сейчас не хочу, а сказать правду не могу.

Мама вздыхает.

— Я познакомилась с твоим отцом, когда училась в университете. До этого не верила в любовь с первого взгляда. Мне казалось, это всё выдумки романтиков. Но вот я увидела Витю и поняла, что пропала. Когда я привела его знакомиться с родителями, они были в ужасе. Конечно, мужчина старше меня на двадцать пять лет. Представляешь радость семьи?

— Но они одобрили ваш союз.

— О, это случилось далеко не сразу. Моя мама рыдала без конца. Отец ходил по кухне кругами и говорил, что я сошла с ума, что этот человек использует мою молодость, что через десять лет я очнусь и возненавижу и мужа, и себя, и их за то, что не отговорили меня от этой глупости. Они были не злыми, Герман, но они боялись. Очень боялись за свою дочь. Нужно сказать, Витя стойко принимал каждый удар, потому что понимал, что они имеют право на страх.

— И что же убедило их поверить?

— Не слова. Поступки. Но сначала твой дед взял с него обещание.

— Какое?

— Что его дочь никогда не будет знать нужды. Что Витя не станет играть моей жизнью, не сделает меня красивой игрушкой при взрослом мужчине. Отец потребовал, чтобы Витя обещал мне безопасность. Не роскошь, но твёрдую и надёжную опору. — Мама с любовью гладит большим пальцем отцовскую кисть. — И Витя это обещание дал. А потом исполнил. Мы действительно никогда не знали нужды. Твой отец трудолюбивый, очень целеустремлённый. Иногда до невыносимости упрямый. Такой упрямый, что порой хотелось ему голову открутить. Он построил огромную компанию, которой гордится, и имеет на это полное право.

— Именно поэтому я не дам ей пойти ко дну.

Мама закрывает глаза, будто ей больно слышать эти слова.

— Да, он гордится компанией… Но знаешь, Герман, чем твой отец гордится ещё больше? — Мама укладывает свою ладонь на мою щёку. Заглядывает в глаза, а кажется, что в самую душу. — Тобой, сынок.

— Мам…

— Нет, послушай меня. Ты наше главное достижение. Не компания, не дом, не связи, не счета. Ты. С твоим появлением Витя словно помолодел. Клянусь, я никогда не видела его таким увлечённым. Он сам вставал к тебе по ночам, чтобы успокоить, хотя наутро у него были переговоры. Часами мог строить с тобой башни из кубиков, чтобы потом вместе всё разрушить. Носился за мячом, когда вы играли в футбол, — она смеётся и украдкой смахивает слезу из уголка глаза. — Он всегда был образцовым отцом, мне правда не на что жаловаться. И я возьму на себя смелость сказать от его имени: главным счастьем для нас обоих будет твоё счастье, Герман. Не сохранённый актив, не спасённая фирма, не удачная сделка с Корсаковым. Твоё счастье. Это то, ради чего мы с твоим папой привели тебя в этот мир.

Плотно сжимаю челюсти, потому что я, взрослый мужик, вот-вот разрыдаюсь от накативших воспоминаний из детства.

— Отец всю жизнь строил эту компанию.

— Да. Но он строил компанию для семьи, а не создавал семью для компании. Это невыносимо, Герман. Смотреть, как ты жертвуешь своей жизнью ради того, что должно было служить тебе, а не наоборот. Фирма важна, я не обесцениваю труд твоего отца. Но она не стоит того, чтобы ты женился без любви.

— Ты не знаешь всего.

— Возможно. Но я знаю тебя.

Воцарившуюся тишину прерывает только писк кардиомонитора.

Пик.

Пик.

Пик.

А я мысленно рисую перед собой Лиду. Её злые глаза, дрожащий вдох после поцелуя, пальцы, которыми она вцепилась в мою рубашку. И то, как я сам всё трусливо испортил.

— Она мне больше не доверяет.

— А ты дал ей много причин тебе доверять?

Нет.

Не дал.

— Я не знаю, как это исправить.

— Не всё исправляется быстро. Но иногда первым делом стоит не хвататься за починку, а перестать доламывать то, что и так плохо работает. Это уже будет хороший шаг.

Это звучит так просто, что кажется почти невозможным.

— Подумай над моими словами. — Мама медленно поднимается. Наклоняется к отцу, аккуратно целует его в висок. — И будь осторожнее с Корсаковым.

— С Корсаковым?

Мама несколько секунд молча смотрит на меня, будто решает, имеет ли право продолжить.

— Знаю, ты и отец доверяете ему как члену семьи. Может быть, даже больше, чем следовало бы. Но Андрей никогда ничего не делает просто так.

— Ты что-то знаешь?

— Нет. Ничего такого, что можно положить на стол как доказательство.

— Тогда в чём дело?

— Считай это просто женской интуицией, — мама снова приглаживает мне волосы. — Пойду разыщу врача. Узнаю, когда он сможет ещё раз к нам подойти.

— Мам.

Она останавливается у двери.

— Да?

Хочу сказать что-то важное. Поблагодарить. Попросить прощения. Пообещать, что всё обдумаю. Но слова не складываются в нормальные предложения.

— Отдохни. Я буду с ним столько, сколько необходимо.

— Конечно, родной.

Она выходит, дверь за ней закрывается беззвучно.

Я остаюсь в палате с отцом.

Некоторое время просто смотрю на его лицо. На морщины у глаз, на седые волосы, на руку, которую всё ещё держу в своей. В детстве эта рука казалась огромной. Она поднимала меня, удерживала, учила, вела. Сейчас я держу её осторожно, как что-то хрупкое.

— Ты слышал? Мама опять командует.

Отец не отвечает.

Монитор пищит.

Склоняю голову и прижимаюсь лбом к холодным пальцам.

— Пап, что же мне делать? Не бросай меня, пап. Ты мне очень нужен…