Глава 27

Герман.

Сквозь сон ощущаю какие-то изменения. Исчезновение тепла, к которому тело уже успело привыкнуть. Рука скользит по узкому дивану, но пальцы натыкаются лишь на мой пиджак, небрежно свисающий с края.

Лиды рядом нет.

Глаза распахиваются мгновенно.

Первые секунды я не понимаю, где нахожусь. Это не моя спальня и не больничный коридор с мерзким кофейным автоматом у стены. Тёмный кабинет, голубоватый свет ноутбука, стопки каталогов на полу, её запах на моей коже и тяжелая, вязкая тишина раннего утра.

Постепенно всё возвращается на свои места. В памяти отчётливо всплывает отец в кардиореанимации, мама с бумажным стаканчиком кофе и Лида, которая открыла мне дверь в свой тёмный кабинет не как врагу, не как клиенту и даже не как бывшему, а как человеку, которому некуда больше идти.

Её ладони в моих волосах. Её голос. Её губы. Её тело рядом. Тепло, в котором на какое-то время перестал существовать весь остальной мир.

А теперь она стоит у двери уже одетая, босая, с туфлями в руках. Волосы взъерошены, блузка застёгнута не на ту пуговицу.

Сон окончательно пропадает. Резко сажусь.

— Лида, ты куда?

Она вздрагивает, но оборачиваться не торопится. Несколько секунд смотрит на дверь, будто именно там сейчас написан ответ, который не причинит никому из нас боли. Но я знаю, что сейчас она разнесёт в щепки моё тихое, едва зародившееся счастье.

— Домой.

— Подожди, я подброшу.

Шарю под диваном в поисках одежды. Наспех натягиваю брюки, застёгиваю рубашку. Пальцы не слушаются, и я вожусь с пуговицами непростительно долго.

— Что случилось? Лида, поговори со мной.

— Мы с тобой за последние дни так много говорим, Герман, что я начинаю скучать по временам, когда мы молча друг друга ненавидели. В этом хотя бы была какая-то определённость.

Подхожу ближе, но останавливаюсь на расстоянии. На физическом уровне чувствую стену, которую Лида вновь успела возвести между нами. Она больше не пускает меня к себе.

— В чём дело? Дай мне какой-нибудь вразумительный ответ.

— То, что произошло между нами…

— Было чудесно и правильно.

— Для кого? Для тебя? Для твоей невесты?

— Никакой свадьбы не будет, — отрезаю жёстко.

Лида закрывает глаза.

— Не надо. Не нужно говорить это сейчас после того, как мы… — она обрывает фразу. Её красивое лицо искажается словно от боли. — После всего.

— Но это правда.

— Может быть. Только правда, сказанная слишком поздно, всё равно звучит как попытка удержать женщину, которая уже взялась за дверную ручку.

Принимаю удар, потому что заслужил.

— Герман, я так больше не могу, — шепчет на выдохе.

— Как?

— Вот так. Быть рядом с тобой и всё время ждать, куда качнётся этот чёртов маятник. Я больше не хочу стоять на этой развилке и смотреть, как ты мучительно выбираешь между чувствами и долгом. Ты хочешь быть хорошим для всех. Для отца, для мамы, для Алисы, для компании, для совета директоров, для самого себя в зеркале.

Делаю шаг ближе, но Лида выставляет ладонь, останавливая меня.

— Не надо.

— Лида, я сказал правду. Свадьбы не будет. Я всё отменю.

— Ты сказал это мне. А Алисе?

Молчание получается слишком длинным.

Она горько улыбается.

— Вот.

— Я скажу ей.

— Когда? Завтра? Или когда поправится отец? Или после очередного совета директоров? Герман, я не издеваюсь. Я понимаю, что ты сейчас в раздрае, что тебя рвёт на части. И именно поэтому я должна уйти. Я не хочу, чтобы ты принимал решения из эмоционального обвала. Не хочу, чтобы спустя время, когда твоя жизнь вновь вернётся в прежнее русло, ты вновь назвал меня ошибкой. Не хочу быть причиной твоего разочарования.

— Лида, я… Ты не ошибка. И я не стану жалеть.

Я готов произнести всё, что она хочет услышать. Всё, что давно уже рвётся из груди. Что люблю. Что никогда не переставал. Что только рядом с ней я чувствую себя живым.

Но если я скажу это сейчас, она не поверит.

Она уже записала меня в категорию нестабильных.

— Не веришь мне?

— Не могу, — снова шепчет, едва шевеля губами. Губами, что ещё каких-то пару часов назад целовали меня, а теперь безжалостно выносят приговор.

— Почему?

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— Да. Потому что если я не пойму, то снова сделаю что-нибудь не так.

— Ты уже сделал, Герман. Четыре года назад. Потом снова. И снова. Ты приходишь ко мне, когда тебе плохо и когда мир рушится. И я, как последняя идиотка, раскрываю для тебя свои объятия, потому что до сих пор… — она сжимает челюсти. — Но что будет завтра?

— Я выберу тебя.

— Сначала ты должен выбрать себя, Герман. Свою жизнь. Свои чувства. Свою правду. А уже потом приходить ко мне не как к спасательному кругу, а как мужчина, который точно знает, чего хочет.

— Я знаю, чего хочу.

Она наконец отпускает дверную ручку, но не для того, чтобы остаться. Просто поворачивается ко мне полностью. В голубоватом свете экрана ноутбука лицо её кажется совсем бледным. Губы припухли, а глаза красные, воспалённые.

— Герман, я… Я люблю тебя, — сглатывает тяжело. — Люблю. Очень. Ненавижу за это себя, но уж как есть. Именно поэтому я сейчас ухожу.

Слова, которых я ждал, оказываются не спасением. Они обрушиваются сверху градом тяжёлых валунов, потому что за ними уже слышится продолжение.

— Ты говоришь, что выбираешь меня, но решение до сих пор не вынесено из твоей головы в жизнь. А я больше не могу жить в твоих внутренних черновиках.

— Это не черновик.

— Тогда сделай его поступком.

Подхожу ещё на шаг. Очень медленно.

— Но ты всё равно уйдёшь?

— Да.

— После того, что было?

— Именно после того, что было. Потому что если я останусь сейчас, я снова выберу не себя. Выберу тебя, твою боль, и это будет красиво, нежно, трагично, но в итоге я опять окажусь женщиной, которая ждёт, когда мужчина разберётся со своей жизнью.

— Я не прошу тебя ждать.

— Просишь. Просто вслух не произносишь.

Отвожу взгляд, потому что возразить мне нечего.

Да, прошу. Всем своим видом прошу.

Останься.

Дай мне ещё час.

Ещё ночь.

Ещё немного этого тепла, в котором не страшно думать об отце, о смерти, о долге, о том, что вся моя жизнь может оказаться неправильно собранной конструкцией.

Но Лида права.

Если я сейчас попытаюсь её удержать, она сдастся. И это будет очередной способ взять, не спросив.

— Я не хочу терять тебя снова.

— А я не хочу снова потерять себя, — она делает нерешительный шаг ко мне, оказываясь вплотную. Поднимает руку и нежно касается моей щеки. — Разберись со своей жизнью. Поговори с Алисой. С отцом, когда он придёт в себя. С собой. Пойми, где твоя правда. А потом, если всё ещё захочешь прийти ко мне, приходи.

— Ты будешь ждать?

Её пальцы замирают на моей щеке.

— Нет. Я буду продолжать жить. Работать. Покупать дорогущие туфли. Ругаться с подрядчиками. Слушать мамины лекции про нормальных мужчин. Возможно, даже попробую сходить на свидание, если окончательно потеряю рассудок. Но ждать у окна, пока ты наконец решишься, я не стану.

— Значит, я могу не успеть.

— Можешь.

И это не угроза, не манипуляция. Это правда.

Лида не оставляет мне иллюзию, что будет стоять там, где я однажды её бросил, пока я воюю со своими демонами.

Она двигается дальше. И если я хочу быть рядом, мне тоже придётся перестать плыть по течению и начать двигаться.

— Я люблю тебя, — вырываются слова, что не в состоянии больше оставаться внутри.

На лице Лиды появляется печальная улыбка. Она встаёт на носочки и касается губами моей щеки, оставляя невесомый поцелуй. Открывает дверь и выходит.

Мои пальцы сжимают воздух, ловят пустоту.

Ещё несколько долгих минут я стою неподвижно, пытаясь переварить случившееся. Возвращаюсь на диван, закрываю лицо ладонями.

Медленно накатывает желание броситься за ней, страх не успеть, злость на себя, беспомощная благодарность за то, что она всё-таки сказала «люблю», и такая тоска, что трудно вдохнуть. Хочется залезть на стену или повыть на луну.

Но под этой тоской вдруг появляется совершенно отчётливое требование к самому себе — встать и начать действовать.

Потому что Лида права. Она во всём права.

Достаю телефон. На экране десятки пропущенных: от юриста, от финансового директора, от Алисы и матери. Мир не собирается ждать, пока я соберу себя обратно во что-то внятно функционирующее.

Набираю маму. Она отвечает почти сразу — не спит.

— Герман?

— Как папа?

— Стабильно. Где ты?

— Скоро приеду.

— Это радует, но всё же?

Смотрю на дверь, за которой исчезла Лида.

— Там, где мне наконец сказали правду.

— И что ты теперь будешь делать?

— Перестану доламывать для начала.