Глава 28

Герман.

Отец приходит в себя через несколько дней.

И происходит это совсем не так, как показывают в фильмах. Не было ни резкого вдоха, ни требования немедленно принести ему телефон и отчёты по холдингу, ни волшебного исцеления.

Сначала он реагирует на мамин голос подрагиванием ресниц, потом чуть сжимает пальцы, потом открывает глаза и глядит на нас мутно, устало, но осмысленно.

Врачи уверяют, что динамика положительная, угрозу удалось отвести, но впереди восстановление, наблюдение, ограничения, лекарства и никакой самодеятельности. Особенно никакой самодеятельности, потому что Виктор Борисович Неверов, как выяснилось, даже лёжа под аппаратами способен смотреть на врачей так, будто собирается купить отделение и уволить половину персонала за чрезмерное внимание к его персоне.

Мама плачет.

То ли от радости, то ли потому, что впереди сплошная неизвестность, и мы не знаем, как далеко осталось до финиша. Просто надеемся, что далеко.

Отец слаб, голос почти не слушается, сухие губы едва шевелятся, лицо серое, но он живой. Он смотрит на меня, хмурится и еле заметно двигает пальцами, когда я беру его за руку.

В этом движении больше отцовского характера, чем во всех деловых биографиях, написанных про него за последние двадцать лет.

К вечеру меня выгоняют из больницы почти силой.

Отец коротко прощается и закрывает глаза, вымотанный даже коротким бодрствованием. Мама остаётся с ним. Я же задерживаюсь у двери палаты, потому что боюсь: выйду, дверь закроется, и что-нибудь снова изменится без моего участия.

Последние дни вообще хорошо показали, как мало я на самом деле контролирую.

Я привык думать иначе.

Привык решать, договариваться, давить, выдерживать, просчитывать варианты. Если проблема лежит на столе, значит, к ней можно подобрать подход: деньги, влияние, время, правильный человек, нужный рычаг.

Но у больничной койки эта схема не работает.

Нельзя подписать дополнительное соглашение с человеческим сердцем.

Нельзя заставить отца поправиться быстрее.

Нельзя заставить Лиду ответить на звонок только потому, что ты наконец готов говорить правду.

Она не берёт трубку.

Десятки сообщений, написанных мной за последние дни, игнорирует. Правда, однажды написала сама — выразила радость, что отец очнулся. Прочитала об этом в новостях. Она искренне пожелала ему здоровья, и на этом наш диалог закончился. Все мои попытки раскрутить её на разговор закончились провалом.

Я трижды приезжал в студию.

Первый раз её личная помощница сообщила, что Лидия Андреевна работает удалённо.

Второй раз подруга Лиды, та самая, со странными розово-фиолетовыми волосами, не отрываясь от телефона, сказала, что Лиды нет и сегодня не будет, а на мой вопрос, когда она появится, посмотрела так, что ответ стал не нужен.

Третий раз я просто постоял у здания, посмотрел на окна тёмные окна её кабинета и уехал.

Невозможно злиться на Лиду за то, что она выполняет собственное обещание.

Она сказала, что не будет ждать. Сказала, что будет жить, работать, выбирать себя, а мне нужно сначала разобраться со своей жизнью. Тогда, в её кабинете, после той ночи, мне казалось, что я понимаю смысл этих слов.

Но только сейчас, кажется, до меня по-настоящему доходит, что она хотела сказать.

Она не закрыла передо мной дверь навсегда, но перестала держать её открытой ценой собственной боли. И это справедливо.

От справедливости, правда, легче не становится.

Домой сегодня возвращаюсь поздно, как и в последние дни. Рокси медленно волочётся из спальни, останавливается в проходе и печально вздыхает. Отчего-то мне кажется, что она ждёт. Ждёт кого-то, кто должен прийти вместе со мной и теперь всей своей спаниельской харизмой выражает недовольство тем, что я опять её разочаровал.

— Не начинай, — сбрасываю пиджак. — Я и так всё знаю. Ещё твоего осуждения мне не хватало.

Рокси тычется носом в мою ладонь, но тут же ведёт меня к миске, кристально ясно обозначая что сочувствие сочувствием, а ужин по расписанию.

Кормлю её, наливаю себе воды, открываю холодильник и тут же закрываю. Еда есть. Аппетита нет. Это становится уже привычным: вокруг есть всё необходимое для нормальной жизни, только сама нормальная жизнь временно не запускается.

Заваливаюсь на диван и, словно зомбированный, луплю в телефон на один единственный чат, который не закрывается в последние дни. Я всё жду, что она ответит хотя бы на одно моё послание.

Герман: Был у отца. Врачи довольны динамикой.

Герман: Я хочу увидеться, когда ты будешь готова.

Заветные галочки, говорящие о том, что сообщения прочитаны, так и не появляются.

На самом деле я хочу написать другое.

Я очень хочу написать, что скучаю. Что помню каждую секунду той ночи. Что впервые за много лет хочу не просто добиться своего, а стать человеком, рядом с которым она не будет ждать удара. Но Лида просила не давить, и я держусь за это как за единственную инструкцию, которую нельзя нарушить.

Не писать лишнего. Не приезжать. Не пытаться купить прощение цветами, объяснениями и красивыми жестами, которые в моём исполнении слишком быстро превращаются в очередное давление.

Сначала нужно сделать то, что давно должен был сделать.

Поговорить с Алисой.

Я откладывал этот разговор несколько дней, прикрываясь больницей, врачами, усталостью и тем, что отец только пришёл в себя. Не хотел смотреть Алисе в глаза и говорить, что ломаю нашу сделку. Не хотел запускать цепочку последствий, которые ударят не только по мне.

Но после слов Лиды уже нельзя прятаться за обстоятельства.

Свадьбы не будет.

Эта фраза должна выйти из моей головы и стать реальностью.

Звонок в дверь раздаётся как раз в тот момент, когда я нахожу номер Алисы в контактах.

Рокси поднимает голову, заинтересованно смотрит в сторону прихожей.

— Если это юрист, мы оба делаем вид, что нас нет.

Открываю.

Не юрист. На пороге стоит Алиса.

Светлый спортивный костюм, аккуратная укладка, маленькая сумка на плече и бумажный пакет из кофейни в руке. Выглядит она как всегда безупречно, но я слишком давно её знаю, чтобы не заметить усталость, залёгшую тенями под глаза.

— Опять ключи потеряла?

— Нет, — проходит внутрь без приглашения.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я весь вечер пялилась на твои окна. Ждала, пока вернёшься, чтобы тебя проведать. Поддержать, если нужно.

— Как трогательно, спасибо, но у меня всё в порядке.

— Да-да, вижу, — красноречиво оглядывает меня с головы до ног. — Я как чувствовала, что ты тут покрываешься плесенью и сидишь голодный.

— У меня есть еда.

— Ну-ну, — прёт к холодильнику, распахивает. Смотрит на содержимое, с подозрением вскинув одну бровь. — У этого срок годности вышел неделю назад. Это уже плохо пахнет. Этим гвозди забивать можно…

Полки стремительно пустеют. Внеплановая ревизия очевидно демонстрирует, что нихрена у меня не в порядке.

— Неверов, это ужас! Всё хуже, чем я думала, — отчитывает меня как ребёнка. — Хорошо, что я тебя знаю, и подобный исход предполагала.

Она лезет в паке, который принесла с собой. Выставляет на стол кофе, булочки, какие-то коробочки с едой.

— Как Виктор Борисович?

— Неплохо. Хотелось бы ответить конкретней, но конкретикой пока мы не располагаем.

— Ну, хотя бы так, уже слава Богу. А мама как?

— Держится.

— Конечно держится. Она у тебя сильная. Справится, — Алиса садится на стул, подтягивает к себе ноги и обнимает колени. Кивком головы указывает мне на место напротив, двигает булочки. — Поешь, Герман. Смотреть на тебя страшно.

Сажусь и рассматриваю отстранённо эту девушку напротив.

Вся её светская гладкость куда-то уходит, и я вижу не будущую невесту из идеального альянса двух семей, а девчонку, которую знаю с детства. Упрямую, умную, язвительную, иногда невыносимую, но совершенно точно не чужую для меня.

И именно поэтому я не имею права продолжать врать.

— Алиса, я…

— О, — резко поднимает на меня взгляд. — Вижу лицо человека, который собирается произнести речь. Что ты там себе придумал?

— Я долго откладывал этот разговор.

— Ужасное вступление, но продолжай.

Упираюсь ладонями в край стола. Хочу сказать правильно, но правильные слова сейчас не должны быть красивыми. Они должны быть честными.

— Алиса, никакой свадьбы не будет.

Алиса, к моему удивлению, не вздрагивает и не бледнеет. Не выплёскивает мне в морду кофе из своего стакана и вообще не выглядит девушкой, чью мечту выйти замуж только что разрушили.

И её спокойствие сбивает с толка сильнее, чем истерика.

— Прости. Я должен был сказать раньше. Понимаю, что ставлю тебя в сложное положение перед отцом. Я компенсирую ту часть расходов, которую он взял на себя. Все невозвратные суммы, подрядчики, авансы — всё закрою. Если нужно, поговорю с ним сам.

— Ты собираешься объяснить моему отцу, что компенсируешь ему деньги?

— Да.

— Смело, глупо и самоубийственно благородно.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Я правда сожалею, о том, что всё вышло именно так. Но продолжать будет нечестно ни по отношению к тебе, ни по отношению ко мне.

Алиса равнодушно пожимает плечами.

— Ладно. Как скажешь.

Ничего не понимаю. Решительно не понимаю её реакции.

— Ладно, я пройдусь с Рокси. Если решишь уйти до того, как я вернусь, захлопни дверь.

Встаю из-за стола, но голос Алисы догоняет меня в дверном проёме.

— Я знаю о вас с Лидой, Герман.