Глава 36

Лида.

Ночь сжимается до набора коротких команд, звонков и быстрых решений.

Где-то приходится меня декор на ходу. Убираем часть крупных цветочных пятен, заменяем на зелень, ткань и свечи. С флористами собираем низкие композиции из того. Отпаиваем гортензии, как раненых бойцов.

Соня носится между зонами с планшетом и скотчем в руках.

В какой-то момент я пробегаю через зал и замечаю Германа у подиума.

Он стоит на колене рядом с монтажниками. В зубах зажат шуруп, в руках шуруповёрт, рукав рубашки закатан до локтя. Он слушает бородатого Витю, кивает, потом уверенно прикручивает металлический уголок.

В недоумении останавливаюсь.

Герман Неверов, наследник огромного холдинга, сидит на полу в три часа ночи и монтирует подиум для чужой свадьбы. И даже не чтобы покрасоваться, а потому что работы много и лишние руки сейчас очень кстати.

Рубашка его безнадёжно испачкана, на щеке тёмная полоска грязи, волосы растрёпаны. Но почему-то в этом хаосе он выглядит органично.

— А он ничего такой, — раздаётся за спиной голос Сони.

Вздрагиваю.

— Соня!

— Что? Я чисто профессионально оцениваю подрядный потенциал.

— Иди работай.

— Уже бегу, — машет мне и скрывается за драпировкой.

Я ещё на пару секунд зависаю взглядом на Германе. Он поднимает голову, ловит мой взгляд и улыбается.

Отворачиваюсь и несусь по своим делам дальше.

К шести утра площадка уже не выглядит как место катастрофы. Скорее как место, где катастрофу хорошо замаскировали талантливые, злые и очень недоспавшие женщины.

Выхожу на улицу.

Светает. Воздух прохладный, влажный, с тонкой рассветной дымкой над горизонтом. На парковке тихо. Где-то совсем рядом щебечет какая-то наглая птица, которой, в отличие от нас, удалось поспать.

Сажусь на лавочку у бокового входа и закрываю глаза. Но долго побыть в одиночестве мне не удаётся.

— Кофе?

Приоткрываю один глаз. Герман, нависая надо мной, тянет пластиковый стаканчик из автомата.

— Это точно кофе?

— Так было написано, — жмёт плечами и заваливается рядом со мной. Закидывает руки за голову.

Делаю глоток и морщусь.

— Господи…

— Гадость?

— Ужасная.

— Могу выбросить.

— Не надо, — отпиваю ещё. Водянистый, с привкусом пластика. Настоящая бурда. Но в груди приятно теплеет. — Вот она, ностальгия…

— Правда?

— Угу. Я раньше так почти каждую неделю работала. Особенно в сезон. Всю ночь украшали, пилили, колотили, драпировали. А потом выходили с девчонками на улицу, садились прямо на ступеньки и пили вот такую вот гадость из автомата.

— И были счастливы?

— Очень, — кручу стаканчик в ладонях. — Уставшие, перепачканные в клею, с синяками от коробок, но счастливые. Потому что к утру из хаоса получалась красота. И ты стоишь, смотришь на зал и думаешь: а ведь мы сделали это. Сами. Своими руками.

Герман молчит.

Я смотрю на рассветную дымку, на белеющее небо, на свои кроссовки, испачканные зеленью и землёй.

— Мне тогда только одного для счастья не хватало.

— Чего?

Не отвечаю.

Но этого, кажется, и не нужно. Пальцы Германа осторожно ложатся на мою ладонь.

— Мне тоже тебя не хватало, Лид. Очень.

Он обнимает меня за плечи и целует в лоб. Тёплый, осторожный поцелуй, не требующий ответа. Просто касание, от которого после бессонной ночи, спасённой свадьбы и отвратительного кофе хочется закрыть глаза и позволить себе на секунду опереться.

Я опираюсь.

— Я не знаю, как теперь тебе доверять, — шепчу тихо. — Хочу. Очень хочу. Но страшно. Вдруг ты снова однажды что-то там решишь и просто уйдёшь без причины?

Герман чуть отстраняется.

— Ну, не то, чтобы тогда было совсем без причины, — в усталом взгляде его плещется какая-то новая эмоция. — Лид, я всё понимаю. Я был неправ. Я бросил тебя, оставил у алтаря, не выслушал. Это моя вина. Но тогда у меня была причина.

Я медленно убираю руку.

Рассветная прохлада вдруг становится резче.

— Причина?

— Я видел фото.

— Какие фото?

Он хмурится.

— Ты знаешь.

— Нет, Герман. Не знаю.

Теперь холод уже не снаружи. Он поднимается где-то изнутри, вытесняя сонливость, усталость, мягкость последних часов.

— Там была ты и… не я.

Отодвигаюсь по скамейке чуть дальше.

Подумать только… Только что я почти позволила себе поверить, что мы сможем.

— Какие фото, Герман?

Молчит.

— Какие, мать твою, фото?! — Зло цежу сквозь зубы.

— Мне их показали в день свадьбы.

— Кто?

— Это неважно сейчас. У меня не было причин не доверять этому человеку.

— Да, ты прав, всё это неважно сейчас, — подскакиваю. Горячий кофе плещется на пальцы, но я не чувствую сейчас ничего, кроме ноющей боли за грудиной. — Прекрасно. Просто великолепно. А знаешь что? Задай вопросы человеку, который тебе их показал. Спроси, откуда он их взял, почему именно в день нашей свадьбы и почему ты, взрослый мужчина, решил, что кто-то знает меня лучше, чем ты.

Герман тоже встаёт.

— Я не говорю, что он…

— Что?

— Я видел эти фотографии.

— И что?! — Срываюсь на крик. — Что ты видел? Меня рядом с кем-то? Меня на ком-то? Что, Герман? Что именно заставило тебя решить, что я изменила тебе?!

Он не отвечает.

Кажется, я достаточна убедительна сейчас, чтобы в его голову впервые закралось сомнение.

— Я не изменяла тебе.

— Лида, я… — делает шаг ко мне.

— Нет. — Выставляю руку и отступаю. — Не смей. А ведь я повелась. Повелась на эти твои «изменения». Но ты всё такой же. Ты принял решение за нас двоих. Тогда решил, что я виновата. Сейчас решил, что можно выдавать мне правду порциями, когда тебе удобно. Решил, что сам выберешь момент, слова, степень нашей близости. А я опять должна стоять и принимать.

— Нет, всё не так. Лида, мне тоже было больно. Я несколько лет жил с мыслью, что это правда. А теперь я… Я оглушён не меньше тебя.

— Я поверить не могу, что ты поверил в эту чушь. И даже не поговорил со мной. Не дал мне шанса защитить себя. Просто вычеркнул. — Вытираю ладонь о джинсы, хотя кофе уже высох липкой дорожкой на пальцах. — Тебе лучше уйти, Герман.

— Лида, прости. Прости, прости, я…

— Спасибо за помощь сегодня. Правда. Но на этом всё.

— Не говори так.

— Почему? Ты же тогда сказал всё за нас двоих. Теперь моя очередь.

Разворачиваюсь и иду к служебному входу.

С каждым шагом становится труднее дышать, но я не останавливаюсь. Если остановлюсь, то непременно сломаюсь. Непременно решу дать ему шанс оправдаться, потому что именно этого я и хочу — найти для Германа оправдание. Найти внутри себя причину всё же остаться.

Но я не позволяю себе этого.

Вхожу внутрь.

— Лид? — Соня отрывает взгляд от цветочной композиции.

— Потом. Проверь президиум. И всех позови флористов.

Соня не спорит.

А я прохожу к рабочему столу, беру секатор и смотрю на розы, которые за ночь удалось спасти.

Некоторые цветы, если вовремя подрезать, поставить в воду и дать им время, поднимают головы.

Некоторые — нет.

И сейчас мне страшно даже думать, к каким отношусь я.