Глава 37

Герман.

К Корсакову в гости наведываюсь без предупреждения.

Не чтобы застать врасплох, хотя, несомненно, и это тоже. Просто этот разговор больше не терпит отлагательств. Он и без того настаивался целых четыре года и знатно перебродил.

Охрана открывает ворота почти сразу — меня здесь хорошо знают, впускают без лишних вопросов. Чёрные кованные створки расходятся в стороны, машина катится по ровной дорожке, а я совсем некстати вспоминаю, сколько раз приезжал сюда. Считал это место едва ли не вторым домом и точно знал, что здесь мне всегда рады.

Оттого, должно быть, на сердце сейчас так тяжело.

Маски должны быть сняты. И это неминуемо разрушит фундамент, на котором я прежде крепко стоял.

На крыльце меня встречает управляющий, но проводить в кабинет хозяина дома не успевает — Корсаков сам выходит навстречу: тёмный домашний халат, пузатый бокал в руке. Он едва заметно вскидывает брови.

— Герман? Вот уж не ожидал. Проходи, мальчик мой, проходи, — он жестом указывает в сторону просторной гостиной.

Миную стеклянный стенд с наградами Алисы.

Кубки с конных соревнований, медали, грамоты, дипломы с олимпиад. Танцы, шахматы, стрельба из лука. Она добивалась успеха во всём, чем начинала заниматься.

Раньше я видел в этом стенде олицетворение отцовской гордости, а теперь вижу иное. Алиса всю жизнь тащила сюда добычу: победы, оценки, первые места. Складывала к ногам отца, надеясь однажды получить не дежурное одобрение, а что-то настоящее.

Но для Корсакова это лишь витрина. Ещё один способ придать вес своему активу.

— Садись, Герман. Выпьешь чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Как отец?

— Стабильно. Врачи осторожно говорят о хорошей динамике.

— Слава богу. Витя у нас крепкий малый. Уверен, он ещё нас всех переживёт, — Корсаков садится напротив и внимательно вглядывается в моё лицо. — Ты сам как? Держишься?

— Держусь.

— Устал, конечно. Это видно. Видно, — с отеческим участием в голосе. — Ну, чем обязан твоему визиту? Или ты просто соскучился?

— Я приехал поговорить.

— Что ж, тогда я слушаю. Надеюсь, с Алисой не возникает проблем? Если она встала в позу — только скажи, я мигом её приструню.

— Нет, я… — поджимаю губы, чтобы дать себе время подобрать правильное начало. — Андрей Аркадьевич, вы ведь знаете, что я всегда считал вас буквально вторым отцом.

Лицо Корсакова вмиг смягчается.

— А ты всегда был для меня как сын, которого мне, увы, не смогла подарить супруга, царствие ей небесное.

— Значит, в сложной ситуации я могу рассчитывать на вашу поддержку?

— Конечно. О чём речь?

Откидываюсь на спинку кресла и заставляю себя не спешить. Четыре года назад я уже поспешил и сделал ровно то, чего от меня ждали: взорвался, не проверил, не услышал, не дал Лиде даже шанса открыть рот.

Сегодня торопиться нельзя.

Сегодня я должен досидеть до конца, даже если руки сами сложатся в кулаки.

— Вы знаете, что холдинг отца в тяжёлом положении.

— Да. И я обещал приложить все усилия, чтобы вы выстояли.

— При условии брака с Алисой.

Корсаков медленно снимает хрустальную крышку с графина. Наполняет бокал янтарной жидкостью.

— Не будем упрощать. Брак создаёт понятную конструкцию для всех сторон. Семьи объединяют интересы, банки получают сигнал, совет директоров успокаивается. В бизнесе важны не только цифры, но и доверие.

— А если мы с Алисой расторгнем помолвку?

Корсаков не успевает спрятать реакцию. Бокал замирает у губ.

— Вы… что? Это Алиса тебя науськала?

— Это исключительно моё решение, ваша дочь здесь ни при чём.

— Герман, что за бред ты несёшь? Если бы я не знал тебя хорошо, то решил бы, что ты спятил.

— Мы не любим друг друга.

— Это всего лишь лирика, — сухо и брезгливо.

— Для меня это важно.

— Мальчик мой, ты сейчас на взводе, — внезапно смягчается. — Отец в больнице, компания шатается, нервы ни к чёрту, свадьба на носу. В такие моменты людей так и тянет делать глупости. Но потом, когда пыль оседает, им приходится жалеть об этом.

— Алиса тоже не хочет за меня замуж.

— Алиса много чего не хочет! — Со стуком припечатывает бокал к столу. — Она не понимает, что так будет лучше для неё.

— Вы правда считаете её нежелание выйти замуж капризом?

— Я считаю, что моя дочь не в состоянии понять, что для неё хорошо. Как и ты сейчас. Брак с ней спасёт вашу компанию, даст тебе устойчивость, сильного партнёра, нормальное будущее. Чувства приходят и уходят, Герман. Решения остаются.

— Я люблю другую женщину.

Корсаков молчит.

Несколько секунд просто смотрит на меня, и за эти секунды с его лица исчезает почти всё отеческое.

— Другую?

— Да. Лида Демидова. Помните такую?

Он тихо смеётся и зло смеётся. Отворачивается в сторону, выцеживая через сжатые челюсти проклятия.

— Господи. Та самая змея, которая однажды уже едва не разрушила твою жизнь? И ты опять готов нырнуть в ту же яму?

Пальцы сжимаются на подлокотнике кресла. Я очень жалею, что сейчас на его месте не шея Корсакова.

— Откуда такая ненависть к ней?

— Я не обязан любить женщину, которая чуть тебя не сломала. Не надо, Герман. Я видел это много раз. Мужчина встречает женщину, теряет голову. Его мозг превращается в желе и стекает прямиком в яйца. Ты уже однажды поплатился за доверчивость. Чем Алиса хуже этой… Лиды? — Морщится так, словно говорит о чём-то мерзком. — Чем она хуже, м? Не тот цвет волос? Перекрасим. Сиськи малы? Вставим. Лицо тебя не устраивает? Всё можно перекроить, сынок. Всё можно исправить, было бы желание. И деньги. У меня полно и первого, и второго.

Вот так, не задумавшись ни на секунду, он уже распорол родную дочь на куски, разобрал по запчастям и собрал новую модель — улучшенную, усовершенствованную. И даже бровью не повёл.

Очередное доказательство того, что на Алису ему плевать с высокой колокольни.

— Давайте вспомним тот день, Андрей Аркадьевич.

— Какой ещё день?

— День моей свадьбы. Четыре года назад.

— Зачем? — Он равнодушно пожимает плечами. — Разве у тебя остались сомнения?

— У меня остались вопросы.

Корсаков хищно прищуривается, обретая сходство с грифом или ещё каким падальщиком, который вьётся над жертвой и ждёт, пока та испустит дух, чтобы разорвать её в клочья.

— Какие вопросы?

— Например, как именно в ваши руки попали фотографии Лиды с другим мужчиной. И распечатки переписки, которые вы передали мне в день свадьбы.

— Я дал тебе доказательства. Разве этого мало?

— Дали. А я имел глупость не проверить.

— Потому что всё было очевидно.

— Потому что я был в бешенстве. И вы знали, что буду.

— Я спас тебя от позора, Герман! От позора!

— Вы принесли мне эти материалы в день моей свадьбы.

— Потому что я получил их в день твоей свадьбы, чёрт тебя дери! — Теряет терпение Корсаков. Его лицо идёт мелкими красными пятнами. — Не вижу смысла ворошить это грязное бельё, от него смердит за километр. Хочешь ковыряться в этом дальше? На здоровье, но меня сюда не приплетай. И сделай милость, перестань разговаривать со мной так, словно я на допросе.

— Тогда перестаньте отвечать так, словно вам есть, что скрывать.

В тяжёлой тишине старинные настенные часы отсчитывают секунды.

— Я сделал ровно то, что сделал бы любой человек, которому ты не безразличен, — Корсаков мелко жуёт губы. — Увидел, что тебя собираются опозорить, и вмешался.

— Да. И выбрали для этого момент, когда у меня не осталось времени думать. Только реагировать.

— Ты был взрослым мужчиной. Решение принимал сам.

— Да, я бросил Лиду у алтаря. Я не поговорил, не выслушал. Я превратил самый счастливый день в её жизни в публичную казнь. Это моя вина. Но вы сделали всё, чтобы я совершил именно эту ошибку.

Корсаков резко встаёт.

— Не смей перекладывать на меня ответственность!

Я тоже медленно поднимаюсь.

— Ответственность полностью лежит на мне. Я здесь лишь для того, чтобы взглянуть вам в глаза и спросить зачем? Зачем вы это сделали?

Корсаков мой вопрос игнорирует. Размеренным шагом он подходит к окну и смотрит во двор, заложив руки за спиной.

— Ты женишься на моей дочери. Точка.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что ставишь на карту.

— Понимаю.

— Нет, Герман, не понимаешь. Без моей поддержки твой совет директоров сожрёт тебя за месяц. Банки начнут душить. Контрагенты, которые сейчас ещё держатся на призрачной надежде, сбегут. Витя строил холдинг почти сорок лет, а ты готов утопить его из-за женщины, которая уже однажды предпочла тебе другого?

— Спектакль можно закончить.

Он резко оборачивается. Оценивающе разглядывает меня с головы до ног, словно выискивает слабое место, в которое можно вонзить зубы.

— Витя всегда был слишком мягок к тебе. Считал, что наследника можно вырастить любовью и разговорами. Я же говорил ему, что мальчику нужна жёсткая рука. Иначе первый же удар судьбы выбьет его из седла.

— И вы решили стать этим ударом?

— Я решил не дать тебе разрушить жизнь из-за неподходящей женщины.

— Значит, дело было не в измене.

Он замолкает.

Я делаю шаг ближе.

— Дело было в том, что Лида вам не подходила. Не мне. Вам.

— Она не подходила твоей семье. Девка без рода и племени. Какую пользу она принесла бы? Что дала бы тебе? Лишь тянула бы вниз!

С отчётливой ясностью понимаю вдруг, что больше здесь нечего искать. Ни признания, ни раскаяния, ни хотя бы жалкой попытки объясниться.

Когда-то я принимал его руку на своём плече за поддержку. Связь, которую считал почти родственной, оказалась удавкой.

И как бы ни было больно признавать это сейчас, пришло время её разорвать.

Лида была не предательницей. Не ошибкой. Не грязным пятном на моей идеальной биографии.

Она была помехой.

А я четыре года ненавидел не того человека.

Корсаков устало вздыхает, словно прочёл все мысли на моём лице. Понял всё до того, как я успел произнести это вслух.

— Расторгнешь помолвку, помощи не будет. Без меня твой холдинг начнёт тонуть ещё быстрее.

— Значит буду учиться плавать.

Он смотрит на меня с нескрываемым презрением.

— Благородство тебе не идёт. Оно разорит тебя быстрее глупости.

— Возможно. Но это будет последствием моего решения. Не вашего.

Иду к двери.

— Она всё равно тебя не простит! — Бросает Корсаков мне в спину словно ещё один отравленный дротик.

— Это уже не вам решать.

Покидаю дом Корсакова, сажусь в машину. Пытаюсь уложить в голове новую информацию, но перед глазами снова и снова встаёт Лида.

Белое платье. Бледное лицо. Губы, которые что-то пытаются сказать, а я уже не слушаю. Я ухожу. Ухожу, оставляю её одну с дырой в сердце и тотальным непониманием произошедшего.

Простит ли она меня?

Ведь мне очень не хочется, чтобы слова Корсакова оказались пророческими…