Глава 72

Меня долго вели по лестницам и длинным переходам дворца куда-то глубоко в подвалы. Конечно, это были не те казематы, в которых содержали отпетых преступников в суровых условиях. Но всё равно каменные стены с толстыми дверями, обшитыми железом, оставались такой же тюрьмой, несмотря на то, что здесь поддерживали комфортную температуру.

Стражник завёл меня в камеру, и за спиной загремели ключи, после чего заскрипели ржавые петли.

Внутри царил полумрак, который рассеивал лишь слабый огонёк свечи. Рядом с ней на столе стоял кувшин и глиняная кружка. А в глубокой тарелке возвышалась горка остывшей каши. Брюс сидел на топчане, откинувшись спиной на стену. Он был в одной рубашке с распахнутым воротом. Мундир лежал рядом.

Я улыбнулась, пытаясь сморгнуть с глаз предательскую пелену. Несмотря на ужасное положение, в котором находился генерал, он оставался таким же красивым и мужественным. Его невозмутимый профиль был гордым, как у древнего короля. Сердце болезненно сжалось. Так не должно быть: мой муж не должен подвергаться таким испытаниям.

Генерал обернулся в мою сторону, после чего резко поднялся. Я заметила, как затрепетали ноздри мужа, и бросилась к нему, отчаянно желая быть сильной. Мне не хотелось, чтобы он видел мои слёзы. Брюс обнял меня, прижимая к твёрдой груди сильными руками. Мой гордый, несгибаемый муж вынужден находиться в таком унизительном положении из-за подлости брата! В этот момент я осознала, насколько сильно он дорог мне.

– Зачем ты пришла, Пенни? Тюрьма не место для леди, – Брюс ласково провёл большим пальцем по моей щеке. – Ты не должна это видеть.

– Ты не должен здесь оставаться, – мой голос был тихим, но уверенным. Я не могла позволить страху парализовать меня сейчас. – Я сделаю всё для этого.

Глаза герцога обжигали душу, выворачивали ее наизнанку. В этом взгляде была и нежность, и страсть, и какая-то дикая, необузданная сила, готовая смести всё на своём пути.

Моё сердце неистово колотилось в груди, отбивая какой-то безумный ритм любви, сострадания и надежды. Я словно тонула в омуте его глаз, теряя связь с реальностью, забывая обо всём, что знала и во что верила. В этот момент существовали только МЫ, связанные невидимой нитью, сотканной из чувств, которые невозможно выразить словами.

– Ты считаешь, что легко вытащить человека из королевской тюрьмы, дорогая? – усмехнулся герцог, но тут же его брови сошлись на переносице, а голос превратился в рычание. – Вильгельм что-то просил взамен? Он сделал тебе непристойное предложение?

– Нет, король ничего не просил у меня, – солгала я, понимая, что сейчас не время для правды. – Я клянусь тебе.

– Лучше сгнию в тюрьме, чем буду жить с мыслью, что моя жена пожертвовала своей честью ради меня, – процедил герцог. Его взгляд был холоден и тверд как сталь. – Если что-то случится, ты должна забыть обо мне и жить своей жизнью. Уезжай сегодня же. Здесь опасно для тебя, и я не хочу, чтобы ты пострадала. Забери мою матушку и отправляйтесь в Паланцию. Где взять деньги, ты знаешь.

Я понимала, что должна что-то сказать, что-то сделать, но слова застревали в горле, а тело словно окаменело. Все, что я могла – это смотреть на мужа, молча восхищаться его красотой и силой и чувствовать, как его любовь проникает в самую глубь моего существа.

Дверь в камеру открылась, и раздался голос стражника:

– Леди Эджертон, вам пора. Свидание закончено. Поторопитесь.

Герцог наклонился ко мне и наши губы встретились. Внутри меня всё на секунду замерло, а затем взорвалось тысячей искр. Я утонула в этом круговороте ощущений, забыв обо всем на свете.

Когда Брюс отстранился от меня, в его глазах я увидела нежность.

– Прости… у тебя должна была быть другая жизнь, Пенни…

Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. В горле пересохло, отчаяние готово было вырваться наружу. Но я не могла оставить у мужа такое воспоминание о последней встрече. Поэтому смотрела в глаза Брюсу, пытаясь показать свою уверенность в спасении.

– Леди Эджертон, покиньте камеру, – снова прозвучал за моей спиной требовательный голос стражника.

Герцог отпустил меня и, отойдя к окну, отвернулся. Я же решительно направилась к двери. Из каждой, даже самой сложной ситуации есть выход! Даже из той, которая кажется безвыходной! Я буду рядом, чтобы поддержать мужа, пока это безумие не закончится.

На улице бушевала вьюга, но я не замечала ледяных порывов ветра, бьющих в лицо. Я думала лишь о том, как спасти Брюса. До экипажа оставалось несколько шагов, когда в мою голову пришла внезапная мысль. Меня даже обожгло волной нахлынувшей надежды. В слове заключена куда большая мощь, чем в физической силе. Даже Суворов говорил: «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести!».

– Пенни! Что такое?! – кутаясь в овчину, ко мне подбежал Рон.

– Едем к графине Четтер! – приказала я. – Быстрее!

* * *

– Ваша светлость, дайте мне минутку, – графиня выглядела немного растерянной. Она куталась в шаль и поглядывала на каминные часы, стрелки которых показывали ровно два часа ночи. – Я должна прийти в себя.

Я кивнула, сгорая от нетерпения. Времени у меня было очень мало.

Ее сиятельство дёрнула шнур колокольчика, вызывая слугу, после чего внимательно посмотрела на меня:

– Рассказывайте.

После моего сбивчивого рассказа леди Четтер заметно напряглась. Она распорядилась принести кофе и несколько минут размышляла, присев на софу.

– Затеянная вами игра очень опасна. Жернова королевского самодурства закрутились и теперь могут с лёгкостью перемолоть каждого, кто окажется рядом, – наконец сказала графиня. – Никто не станет идти против Вильгельма, леди Эджертон.

Я понимающе кивнула и поднялась. Нельзя винить человека в том, что он боится за свою жизнь.

– Но это не обо мне, – вдруг добавила леди Четтер, усаживая меня обратно. – Дорогая, Вильгельма давно пора поставить на место. Наш сюзерен переходит все грани разумного. Король переступает через дружбу ради юбки… Сомневаюсь, что он станет судить Брюса. Это всего лишь акт устрашения. Но это выглядит ещё более мерзким.

Вам нужна типография? Отлично. Естественно потребуется та, где за деньги возьмутся напечатать любой текст. Значит… обратимся в подпольную. Там печатают похабные брошюры и приглашения в дома терпимости с описанием жриц любви и их услуг. Сейчас самое удачное время, чтобы прокатиться по городу, ваша светлость. Пейте кофе, а я пойду одеваться.

Рано утром по городу летали листовки с памфлетами. Их подбирали торговцы, мальчишки-разносчики, дворяне. Стряхивали снег, читали и перешёптывались. Полиция изымала стихи, пыталась поймать смутьянов. Но памфлеты продолжали появляться словно из ниоткуда, множась и распространяясь, как лесной пожар. В столице чувствовалось приближение бури…

«Король, охваченный страстями, низко пал,

За юбкой жёнушки чужой скользя, как лист опавший.

Забыв о чести, жеребцом скакал

Предав товарища, который им же братом назван!

Но совесть у Вильгельма спит под лживыми речами,

Он петухом пред курочкой курлычет.

А королевство ведь за генерала нашего плечами,

Который в войнах короля и возвеличил!

Останется один средь мраморных палат

Король без чести, удостоенный презренья.

Сварить такого петуха народ наш будет рад!

Горазд он кур топтать,

А не идти в сражения!».