Глава 18

Свист ветра за низкими каменными стенами дома старухи не затихал ни на минуту. Он завывал в печной трубе, дергал сколоченные из неотесанных досок ставни и нес колкую снежную крупу.

Элис сидела на низкой деревянной скамье возле очага, судорожно обхватив обеими ладонями глиняную кружку. От темного, маслянистого отвара исходил густой пар, разивший горечью, сушеным мхом и чем-то въедливо-терпким, похожим на хвою. Девушка сделала крошечный глоток, скривилась и тихо пробормотала:

— Это же чистый яд. Этим только забор красить или вредителей морить, но никак не людей поить.

— Пить сказано. Пей, пришелица! — проскрипел с противоположного угла комнаты сухой голос старухи.

Облеченная в засаленный овчинный тулуп и бурый шерстяной платок, из-под которого выбивались колючие седые пряди, бабка Агата с удивительной для ее лет ловкостью орудовала тяжелым деревянным пестиком. В ее глубокой каменной ступке что-то хрустело, чавкало и издавало такой запах, от которого у Элис щепало в носу.

— Не яд это, а чабер горный с копьем-травой, — не терпящим возражений тоном добавила Агата, втыкая пестик в массу. — Чтобы хрупкие косточки твои от нашего ветра не рассыпались, да душа чужеродная к телу крепче приросла. Ты думала, тебя в палаты царские привезли? На перины пуховые? Аскольд тебя ко мне доставил не баловать, а спрятать. А у меня праздных ртов не держат. Выпила? Вставай. Отара сама себя на дальний выгон не выведет.

Элис тяжело вздохнула, заставила себя допить горькую дрянь до дна и поднялась со скамьи.

Уже два дня она жила в этой изолированной от остального мира хижине, вросшей в самый хребет Серых гор. Никаких благ цивилизации, никаких телефонов, горячего душа или хотя бы привычной мягкой постели. Только каменные стены, покрытые солью и инеем, лежанка, застеленная жесткими шкурами, и бесконечная работа, которую бабка Агата выдумывала для нее с садистской изобретательностью.

Но удивительное дело: вопреки холоду, физической усталости и постоянной опасности, нависавшей над ее головой, Элис не чувствовала себя несчастной.

Девушка подошла к вешалке у двери, где висел выданный ей старухой грубый шерстяной кафтан, перевязанный бечевкой, и тяжелые постолы из свиной кожи. На секунду она остановилась.

Перед глазами всплыла картина. Ночь, ревущая метель за спиной. Дракон стоит перед ней — высокий, мрачный, с огненно-рыжими волосами, на которые падали крупные хлопья снега. Его стальные глаза смотрели на нее без привычной холодной отстраненности. В них светилась суровая, почти отчаянная собранность. Он взял ее за подбородок своими сухими, горячими пальцами, заставив поднять голову, и произнес низким голосом, от которого у нее по спине пробежали мурашки:

«Сиди здесь. Никуда не выходи и слушайся Агату. Я вернусь, Элис. Обязательно вернусь».

Тогда, в порту, когда он заковал её в цепи из черного железа, она считала его чудовищем. Бессердечным магом на службе у полубезумного Герцога.

И сейчас, стоя в полумраке горной хижины, Элис впервые поймала себя на мысли, что думает об этом мрачном колдуне совсем не так, как полагается думать о спасителе из вежливости. В ее груди вспыхивало странное, непривычно горячее чувство. Симпатия? Доверие? Или нечто большее, заставлявшее ее сердце отсчитывать неровные удары каждый раз, когда она вспоминала прикосновение его рук и огонь его рыжих волос?

— Эй! Заснула там, что ли? — крикнула от печи Агата, нарушив ее мысли. — Овцы уже во дворе блеют, скотина не ждет!

Элис вздрогнула, густо покраснела и быстро накинула свой шерстяной кафтан.

— Ничего я не заснула! — буркнула она, поправляя бечевку на талии. — Выхожу уже!

— Знаем мы ваши вздохи девичьи, — прошамкала старуха, забирая из угла длинный посох со стертым набалдашником. — У Аскольда характер — что тот горный кремень. Если высечешь искру — сгоришь сама и весь дом спалишь. Так что ты держи свои мысли в узде, чужачка. Ему сейчас не до девичьих вздохов. Он там со смертью в костяшки играет.

Элис ничего не ответила. Она лишь молча взяла деревянный прут для овец, толкнула тяжелую дверь и шагнула наружу.

Горный склон встретил ее ослепительной белизной и шквальным ветром, который подхватывал с настов сухую снежную пыль и кружил ее над обрывом.

Отара овец — штук тридцать густошерстных, капризных и удивительно упрямых созданий — высыпала из загона. Животные блеяли, толкались и норовили разбрестись по узкой тропе, ведущей к плато, где из-под снега выбивалась сухая альпийская трава.

— Геть! Геть, глупые! — кричала Элис, бегая по глубокому снегу и хлопая прутом по сугробам.

Один из баранов — огромный, круторогий вожак с черным пятном на морде — уперся копытами прямо на краю крутого оврага и демонстративно проигнорировал ее команды.

— Ну ты, чучело рогатое! — Элис уперлась руками в бока, тяжело дыша. На ее щеках горел яркий румянец от мороза, темные волосы выбились из-под платка и развевались на ветру. — Кому сказано, иди к куче!

Баран лишь выбил копытом искру из камня и снова уставился на нее своими выпуклыми, желтыми глазами.

Агата, сидевшая неподалеку на плоском валуне и укрывшаяся тулупом от ветра, наблюдала за этим зрелищем с ехидной ухмылкой.

— Не так кричишь, девка! У барана мозг с орех, ему уважение нужно! Подойди да за рог дерни, только нежно, не то в яму сбросит!

Элис осторожно сделала пару шагов по скользкому насту. Снег проваливался под ногами, а внизу, в глубине ущелья, ревела зажатая в скалах горная река. Девушка сжала прут в кулаке, зашла сбоку и, собравшись с духом, хватанула вожака за крученый рог.

— Пошел, кому говорю!

Баран недовольно мотнул головой, но покорился и перешел на безопасную тропу, потянув за собой всю отару. Элис выдохнула, утерла тыльной стороной ладони взмокший лоб и присела на камень рядом со старухой.

— Бабка Агата, а ты совсем не слепая!

— Ишь ты, — хмыкнула Агата, оглядывая брюнетку с ног до головы. — А дерзости-то в тебе хватает. На вид тонкая, как камыш, а жилка упрямая. Неудивительно, что Аскольд с тобой возится. Другую бы давно в подвалы Герцогу сдал и не поморщился.

Элис перевела дыхание и повернулась к старухе. Вопрос, который мучил её два дня, сам сорвался с губ:

— Агата. А какой он? Настоящий Дракон? Почему вы называете его Аскольдом, если в городе его все боятся и зовут колдуном?

Старуха медленно пожевала бескровными губами. Её маленькие, выцветшие, упрятанные в паутину морщин глаза, смотрели куда-то вдаль, за заснеженные вершины, где кружили горные орлы.

— Настоящий, говоришь? — бабка тихо хмыкнула. — Смерть во плоти, вот он кто. Думаю, есть у него свои мыслишки. Не просто так он у Герцога оказался.

— Он служит Герцогу не по своей воле? — тихо спросила Элис.

— Кто знает! — резко ответила Агата. — Герцог — тварь древняя, хитрая. Он на крови замок свой держит. Оливера заставил порталы писать, Аскольда — ищейкой при себе сделал. И вот теперь ты...

Старуха обернулась и ткнула сухим пальцем в грудь Элис.

— Ты думаешь, ты одна такая несчастная из своего мира прилетела? Герцог этот бубен древний не просто так через лавку тебе подбросил. Ты для него — ключ к бессмертию! Ему нужно, чтоб ты сама, по своей волей отдала ему артефакт. А если не отдашь — он из тебя всю душу выпьет. А Аскольд, похоже, пожалел тебя. Оступится хоть на вершок, и Герцог и тебя и его с братом на алтаре сожжет.

Слова старухи отозвались внутри Элис холодной волной страха.

Девушка достала из-за пазухи бубен — круглый, обтянутый старой потемневшей кожей, усыпанный тусклыми медными бляшками. В том мире, в маленькой антикварной лавке, он казался просто красивой, загадочной безделушкой. Кто бы мог думать, что эта вещь станет причиной ее несчастий?

— Я не отдам ему бубен, — твердо сказала Элис, глядя на артефакт в своих руках. — Никогда. Чтобы Герцог ни делал.

Агата посмотрела на нее долго и внимательно.

— Умная девка, — тихо пробормотала бабка. — Толку только от одного «не отдам» мало. Слушаться Аскольда надо. Он парень тонкий, выверенный. Ели сказал «сиди три дня» — сиди и не дергайся.

— Прошло два дня, — тихо прошептала Элис, устремив взгляд вниз, туда, где за пеленой тумана и метели лежал далекий город и мрачный замок Герцога. — Остался всего один день.

— Один день — это много, — сурово отрезала Агата, поднимаясь с камня. — За один день можно и царство сжечь, и жизнь заново начать.

* * *

Вечер опустился на горы быстро и бесшумно. Синеватые сумерки затопили ущелья, а ветер за стенами хижины запел свою тоскливую, бесконечную песню с новой силой.

Внутри домика горел очаг. Трещали сухие еловые поленья, бросая оранжевые блики на бревенчатые рамы и каменную кладку. Старуха Агата уже спала на своей лежанке, тихо похрапывая под ворохом тяжелых шкур.

Элис сидела у огня. Отара была загнана, отвар выпит, пол подметен — работа закончилась, и наступило время, которого она ждала больше всего. Время тишины и раздумий.

Элис закрыла глаза. В тишине угасающего очага ей мерещился ровный, тихий шаг Аскольда. Ей казалось, что если она откроет глаза, то увидит, как отворяются двери и на пороге появляется он. Уставший, с инеем на ресницах, но живой и невредимый.

«Где ты сейчас? — мысленно спрашивала она у темноты. — Что ты делаешь в этом вонючем трущобном городе? Верит ли тебе Герцог?»

Элис призналась себе окончательно и бесповоротно: она ждала рыжеволосого колдуна. Не просто как человека, который удержит над ней щит от Герцога. Она ждала его самого. Его голос, его руки, его стальной взгляд. Впервые за все время своего странствия по этому чужому и враждебному миру она чувствовала, что кто-то готов пройти сквозь ад, лишь бы вернуть ее домой.

— Вернись, — шепотом попросила она у гаснущих углей очага, плотнее зарываясь лицом в свой теплый шерстяной кафтан. — Пожалуйста, вернись живым.

За окном ревела метель, отсчитывая последние часы второго дня. А на далекой Северной башне кипел алхимический огонь, и в городских трущобах Дракон плел свою опасную паутину, приближая развязку этой смертельной игры.

* * *

Свист ветра за низкими каменными стенами хижины к утру слегка утих, но мороз стал еще злее. Затянутые плотной коркой инея окошки пробивал бледный, живой свет ослепительного горного солнца.

Элис стояла у печи, размешивая деревянной ложкой остатки вчерашней похлебки. Лежанка в углу уже была пуста. Старуха Агата с самого рассвета возилась в своем закутке, где на длинных полках сушились пучки трав, лежали запечатанные воском горшки и стояли фаянсовые банки. Бабка громко гремела глиняной посудой, чертыхалась себе под нос и что-то судорожно искала, перерывая свои запасы.

— Нету! — наконец каркнула Агата, в сердцах хлопнув ладонью по деревянному стеллажу. — Вот ведь дьявол ее возьми! Совсем донышко пустое!

Элис повернулась, держа ложку на весу.

— Чего нету, Агата?

— Горькой соли, вот чего! — старуха выскочила из своего угла, взбудораженная и злая, с пустой стеклянной солонкой в крючковатых пальцах. — Выскребла все до единой крупицы, когда вчера барану рог промывала. А у отары парша горная начинается! Если я до полудня овец не окроплю соляным рассолом, половина стада к ночи копыта отбросит!

Элис нахмурилась.

— А где вы берете эту соль? Здесь же нет никаких магазинов.

— Что ещё за магазины? На Нижнем выгоне мы все покупаем! — Агата ткнула кривым пальцем в сторону заснеженной долины. — Там, у самого подножия, по утрам горцы да приезжие скупщики ярмарку держат. Маленький рынок, три калеки на два лотка. Там у любого торговца этой соли — хошь мешками бери за пару медяков!

Старуха замолчала, подозрительно уставившись на Элис. Морщинистое лицо бабки скривилось от сомнений. Элис догадалась, что старуха соображала, можно ли послать ее.

— Слушай, пришелица, — медленно проговорила Агата, понизив голос. — Пойдешь сама. Спустишься по тропе к выгону, купишь мешочек этой соли и назад. Сюда городские стражники и носа не суют. В такой мороз на ярмарке только наши горцы будут. Натянешь капюшон поглубже, тогда никто и не глянет в твою сторону. За час управишься.

Сердце Элис екнуло. Внутри смешались опаска и острое желание вырваться отсюда хоть ненадолго. Два дня в тесной хибаре с Агатой, среди запаха сушеных полынных веток и угрюмого молчания, давили на нее, точно каменная плита. Ей хотелось увидеть людей и почувствовать себя живой, а не пленницей, спрятанной в горах.

К тому же, Дракон говорил сидеть в хижине, но ярмарка находилась не в городе, а у самого подножия. Это совсем близко.

— Хорошо, я схожу, — твердо сказала Элис.

— То-то же, — прошамкала Агата, залезая в карман тулупа за медяками. — На, держи три монеты. Купишь соль у старого Брана, у него лоток с красным навесом. И смотри мне: ни с кем в разговоры не вступай! Купила, и бегом назад!

Элис кивнула. Она подошла к вешалке, натянула свой шерстяной кафтан, плотно перевязав его бечевкой. Затем аккуратно надвинула капюшон на голову так, что видны остались только губы да подбородок.

Перед самым выходом она нащупала спрятанный под кафтаном круглый обод бубна. Элис была уверена, что пока этот странный артефакт с ней, у нее есть защита.

— Я быстро, — прошептала Элис, толкая от себя тяжелую дверь.

Зажмурившись от ослепительного блеска снега на солнце, Элис ступила на узкую тропу, вьющуюся вниз по горному склону, к маленькой ярмарке у подножия.