Глава 13

Анна

Прежде чем с утренней зарёй отправиться в город, мы с дядюшкой принялись обсуждать, как преподнести наши новшества. Губной староста наверняка заинтересуется, каким образом мы владеем составом, столь надежно защищающим ткань от влаги. Решили прибегнуть к хитрости: Феофан Алексеевич будет валить все на покойную жену, рассказывая небылицы о ее прозорливой бабушке, хранительнице древних тайн, неведомых миру. Дескать, старушка была грамотной, ибо ее семья нанимала учителя для сыновей, а она, была вольной слушательницей, присутствовала на занятиях вместе с ними.

Больше ничего путного и не придумали. Меня же дядюшка о сведениях и не расспрашивал, будто и сам догадывался обо всём. Недаром восемнадцатое столетие именуют эпохой Просвещения — Россия тогда переживала бурный взлет во всех областях жизни. Выдумывать небылицы о сгоревших во время пожара записях не стоило и пытаться. Во-первых, я была совсем мала, а во-вторых, кто бы стал спасать непонятные письмена? Большинство крестьян были неграмотны и нисколько об этом не горевали.

— Вот что, доченька, привилегию придется оформить на меня, — вдруг проговорил дядюшка. — Мала ты еще. Только с двадцати одного года женщинам дозволено их получать.

В голосе его звучали и волнение, и неловкость. Но винить дядюшку было не в чем — таков был порядок. Я лишь улыбнулась и ответила:

— Вы с Марфой — моя семья. Кому же еще доверять, кроме вас?

— Значит, по рукам! — подытожил староста.

В Кострому мы выехали спозаранку, и к десяти часам уже стояли перед губной избой. У дверей толпились трое крестьян. Еще по дороге дядюшка предупредил, что сам староста выходец из мелкопоместных дворян и зовут его Захар Матвеевич Красильников. Ждать долго не пришлось, и вскоре нас провели внутрь губной избы.

Кабинет старосты дышал стариной и властью. Тяжелые дубовые панели, покрытые лаком, отражали тусклый свет одинокой лампы, стоявшей на массивном письменном столе.

За столом, в кресле с высокой спинкой, обитой выцветшим бархатом, восседал сам губной староста — мужчина средних лет с суровым взглядом, внушительным животом и аккуратно подстриженной бородкой. Его лицо, изборожденное морщинами, свидетельствовало о годах, проведенных на посту, годах, наполненных ответственностью и принятием сложных решений. На столе, среди хаотичного вороха пергаментных свитков, гусиных перьев и чернильниц, лежал увесистый том Губного устава. Этот закон регулировал практически все аспекты жизни в окрестных деревнях и весях, от налогов и земельных споров до наказаний за разного рода преступления.

Губной староста был не просто чиновником, он был в некотором роде судьей, защитником и блюстителем порядка. Его слово имело вес, а решения нередко определяли судьбы людей. В углу кабинета, возле массивного шкафа, забитого фолиантами, стоял окованный железом сундук. В нем хранилась печать старосты и другие важные документы. На стенах висели портреты предшественников, а на самом почетном месте красовался портрет царя-батюшки.

Запах старого дерева, пергамента и ладана наполнял комнату, создавая ощущение уединенности и таинственности. Увидев земского старосту, мужчина поднялся со стула и приветливо воскликнул:

— Феофан Алексеевич, дружище, ты какими судьбами здесь? — похлопывая его по плечу, спросил хозяин кабинета.

— Дело у меня к вам, барин. Привилегию следует получить, только не знаю где?

— Привилегию, говоришь? И что же ты такое сотворил, что тебе понадобилась привилегия?

— Состав, который не дает одежде мокнуть под дождем….

Недоверчивый взгляд скользнул по лицу Феофана.

— И откуда же ты прознал про этот состав?

— Так ведь жинка моя покойная, царствие ей небесное, многое знала. Бабка ейная* ведьмой была и много чего записывала, а Лукерья мне рассказывала.

— Что же раньше-то не стал просить привилегию? — все же поинтересовался губной староста, хотя было видно, что он не поверил ни единому слову Феофана.

— Да когда было, Захар Матвеевич? Сначала жинка болела, потом траур держал, а позже и вовсе решил, что оно мне и не надобно. А тут новая супружница на сносях, вот и решил малость подзаработать.

— Думаешь, сможешь сделать?

— Так мы образец с собой привезли, барин. Извольте посмотреть!

— Что требуется для этого?

— Лохань с водой, будьте добры, да ковшик.

Ковшик нашелся сразу, а вот лохань пришлось одолжить в соседнем доме. Дядюшка держал кусок ткани, а я поливала ее водой. Вода скатывалась, как с гуся вода, и это не метафора. Захар Матвеевич подошел и погладил то место, куда я только что лила воду. Ткань осталась слегка влажной, но не промокла.

— Ай да Феофан, ай да молодец! Надо же такое придумать! — восхищался губной староста, а я молча наблюдала за представлением. — Да ты, Феофан Алексеевич, даже представить себе не можешь, что на это скажет царь батюшка. Если чутье меня не подводит, то привилегию может забрать государство, а это — большие деньги… Я обязательно похлопочу… Но ты, надеюсь, понимаешь, что тут без взятки дело не провернуть…

— Да о чём вы говорите, Захар Матвеевич, это же верное наказание! Указ «О воспрещении взяток и посулов и о наказании за оное» от 1714 года помните? Ведь так и до плахи доиграться можно! — вспылил дядюшка, и я невольно разделяла его опасения. — У меня дочь на попечении, да жена вот-вот разродится, не пойду я на такую гниль.

— Тогда ничем не могу тебе помочь, Феофан Алексеевич! — хмуро и холодно бросил губной староста.

Он тяжело опустился в кресло, сложив руки на необъятном брюхе.

Мы, молча перевязав ткань, направились к выходу. Дядюшка уже коснулся ручки двери, когда за спиной прозвучало:

— Узнаю, что торгуешь без привилегии, познаешь всю прелесть телесного наказания! Я тоже умею быть злым, Феофан! Ступай! — он осклабился, и в этой злобной ухмылке промелькнуло нечто отталкивающее.

Выйдя из губной избы, решили заглянуть в ближайшую харчевню. Нужно было перекусить и хоть немного успокоиться, иначе до дома не добраться. Голод и холод — скверные попутчики, вытягивающие последние силы.

Вскоре набрели на харчевню, в народе прозванную «У дороги». Вывеска, изрядно потрепанная временем и непогодой, тем не менее, обещала наваристые щи, горячие пироги и прочий нехитрый, но сытный крестьянский харч. Пронизывающий ветер, казалось, добрался до самых костей, и мысль о тепле и сытости приятно согревала изнутри.

Нас встретила дородная хозяйка с румяными щеками и добрым взглядом. Она проводила нас к свободному столу у окна, из которого открывался вид на главную улицу и одинокую церковь, маячившую на горизонте. За окном заморосил мелкий, противный дождь, а в харчевне было тепло и уютно.

Принесли обед, на который мы набросились, словно не ели несколько дней. Все было необыкновенно вкусно! Насытившись, я взяла в руки кружку горячего чая и взглянула на дядюшку.

— Что же теперь делать? Захар Матвеевич явно хотел поживиться за наш счет, а коли мы отказались, злобу затаит… Наверняка, свой процент уже заложил в цену…

— Ты права, Аннушка, да вот только мыслишка одна меня посетила. Боюсь, после моего признания серчать будешь, но всё же расскажу…

Немного помявшись, Феофан Алексеевич сообщил, что тайная канцелярия велела ему приглядывать за мной, как за единственной наследницей Феодосии Морозовой, обвинённой в приверженности старообрядничеству. Более того, по домыслам дядюшки, я, как-никак, королевских кровей, а за такими всегда глаз да глаз нужен.

— Не верили они, что дед твой и отец не водились со старообрядцами, вот я и слал каждый раз отчёт, что ты ни с кем не общаешься, даже с соседскими ребятишками. Так спокойнее было.

— Значит, выходит, ты из-за меня на Марфе женился? — признание дядюшки больно задело. Я не стала закатывать истерику и реветь, словно белуга, на всю харчевню, но обида подступила комом к горлу.

— Что ты такое говоришь, Аннушка! Марфушу я люблю всем сердцем. Ещё в молодости на неё заглядывался, да родители воспротивились, не захотели, чтобы я на сироте женился. Хорошо, твой дед её приютил. Ох и красавица она была в то время! — глаза у мужчины загорелись, а на щеках проступил румянец.

— Я не в обиде, дядюшка, что ты отсылал донесения обо мне, только в следующий раз, пожалуйста, предупреждай заранее! В тот раз про портниху хотел рассказать, да так и промолчал…

— Забыл, наверное, — он погладил свою густую бороду. — А что рассказывать-то? Влюблена она была в Ивана Глебовича, а тот выбрал твою бабушку! Так замуж и не вышла. А ты на деда чем-то похожа, видимо поэтому и встречаться не захотела. Отец с матерью светловолосые были, в бабушку Глеб пошёл, а у тебя словно спелая пшеница, как у деда, даже губу так же прикусываешь, когда нервничаешь…

— Ты хочешь этому Андрею Александровичу отправить письмо, в котором напишешь о нашей выдумке?

— Верно мыслишь. Идти только будет седмицу, а потом или сам пожалует, или кого пришлет. Хорошую вещь ты придумала, доченька. Ежели разобраться, из такого материала можно служивым одежду шить, чтоб не промокала, да мало ли на что она ещё может сгодиться⁈

Ейная* — просторечное притяжательное местоимение 3-го лица, сниженное к литературной форме «её»

Мздоимство — взятка должностному лицу за полномочное действие.