Глава 28

Анна

Пробуждение наступило вместе с тихим очарованием снегопада. За окном, словно в замедленной съемке, лениво кружились пушистые хлопья, невесомо опускаясь на припудренные снегом ветви деревьев и крыши домов. Мир утопал в серебристой тишине, закутанный в мягкое, искрящееся покрывало умиротворения. В комнате царил полумрак, лишь призрачный отблеск снежного света проникал сквозь плотные занавески, рисуя на стенах причудливые узоры.

Я сладко потянулась, отпуская объятия теплой постели, вместе с которой растворялись последние остатки сновидений. В голове еще танцевали легкие, размытые образы, но реальность постепенно проступала, властно вступая в свои права. Снежная симфония за окном манила, обещая тишину и уединение, словно приглашая в застывшее в ожидании чудо.

А ведь через два месяца мой день рождения! — вдруг осенило меня.

Конечно, в восемнадцатом веке никто особо не праздновал дни рождения, не до того было крестьянам. Детей, родившихся весной, часто записывали в церковную книгу старосты лишь спустя несколько месяцев. Когда я робко поинтересовалась у Марфы о своем празднике, она лишь отмахнулась.

-Зимой, после рождества Христова! — неопределенно сообщила она.

Мой день рождения в родном мире приходился на восьмое февраля, решила придерживаться этой даты. 

Встав с постели, накинула теплый халат и направилась в умывальную комнату. Там уже ждал кувшин с подогретой водой. Кто заботливо готовил мне воду, оставалось загадкой, я ни разу никого не видела. 

Умывшись, я вышла из комнаты и столкнулась с той самой пожилой женщиной, что показывала нам комнаты. 

-Доброе утро! — поздоровалась я.

-Божьего благословения, барышня, — ответила она. — Завтракать будете здесь или спуститесь?

-Сейчас оденусь и спущусь!

Я открыла гардероб и выбрала светло-сиреневое платье, конечно, не без помощи женщины. Сама бы я ни за что не разобралась во всей этой последовательности одевания. Кстати, ее звали Василиной, или по-простому Вася.

-Не сочтите за дерзость, сударыня, но вам стоит подумать о гардеробе. Платьев катастрофически мало, особенно учитывая, что вы не меняете их по несколько раз в день.

-Три последних платья купил барон, и мне не хотелось бы снова его обременять. Я еще не заработала на обновки.

-Он мужчина, а вы его гостья! Тем более вы встречаетесь с высокопоставленными лицами Отечества, и негоже выглядеть перед его светлостями нищенкой, — недовольно проворчала она, быстро работая руками, делая мне красивую прическу.

Что я могла ей возразить? Она была права! Так передо мной возникла еще одна задача — обзавестись приличной одеждой. А пока — завтрак.

Мужчины оживленно переговаривались между собой, к беседе присоединилась и Лидия Гавриловна, я же погрузилась в свои мысли. 

-Анна Глебовна! — вырвал меня из задумчивости хозяин дома. — Вы вчера хотели поделиться со мной своей идеей. Я весь внимания.

-Может, лучше пройдем в кабинет, там нам никто не помешает.

-Мы тоже хотим послушать! — недовольно буркнул Андрей Александрович. Сейчас он напоминал маленького мальчика, обиженно сопящего из-за того, что у него отняли любимую игрушку.

-Конечно, у меня нет секретов. Но все же этот вопрос лучше рассматривать в уединенной обстановке.

Рабочий кабинет старого барона располагался на первом этаже и являл собой хаотичное, но удивительно упорядоченное царство вещей. Здесь, под сводами высокого потолка с потрескавшейся лепниной, время словно замедлило свой ход, растворившись в облаке пыли и аромате старой кожи и типографской краски. Массивный дубовый стол, исписанный и испещренный следами чернил, возвышался у стены, напротив внушительного портрета Петра Великого. В одном из музеев я видела подобный, но не смогла вспомнить, в каком именно, да это и не важно. Стол был завален стопками книг в кожаных переплетах, пожелтевшими рукописями, чернильницами, перьями и лупой в серебряной оправе. В самом центре возвышался недостроенный макет фрегата. Рядом небрежно лежали инструменты и заготовки.

В углу кабинета располагался огромный книжный шкаф, до отказа набитый томами по мореходству, истории, строительству, а также забытым наукам. Книги были настолько стары, что среди них можно было найти редчайшие экземпляры, представляющие огромную ценность для библиофилов.

-Присаживайтесь, кому где удобно, — улыбнулся Сергей Петрович. 

Выбора особого не было: в кабинете имелось всего четыре стула. 

Пока все рассаживались, я придвинулась поближе к столу, мне нужно было пояснить всё, опираясь на рисунки. Вася скромно встала в углу, а Андрей Александрович присоединился к нам. В это время хозяин спешно убирал все лишнее со стола, в том числе и незавершенный макет фрегата. 

-Как сделать перьевую ручку? Не так уж и сложно, господа, но потрудиться придется! — с лукавой улыбкой обратилась я к мужчинам. — Почему именно перьевая? Это означает ручку с перьевым наконечником в виде металлической пластинки, с которой чернила переносятся на бумагу, а не из-за того, что это гусиное перо. Она обычно состоит из корпуса с заправочным механизмом, ёмкости для чернил и раздвоенного пера. Итак…

Извлекла из кармана крохотный уголек, завернутый в лоскут ткани. Не изящно, быть может, и не совсем гигиенично, но, к стыду своему, гусиные перо так и не освоила. Сергей Петрович окинул меня странным взглядом, Андрей же едва заметно хмыкнул. Я лишь пожала плечами и продолжила:

— Сердцевина пера — тонкая стальная пластинка, хотя встречаются и золотые. В ней обязательно должно быть воздушное отверстие, хвостик для крепления в корпусе ручки и тончайшая прорезь на самом кончике! — Я провела углем прямую линию на выданной мне бумаге. — Она должна быть изогнута по бокам. Далее — резервуар, куда закачиваются чернила…

Больше часа я объясняла устройство перьевой ручки, описывая каждую деталь. Многого, конечно, не знала, — даже принцип работы того же фидера оставался для меня тайной, хоть предназначение насечек на нем было мне известно.

Вроде бы, все, что помнила, изложила. Завернув уголек обратно в платок, я спрятала его в карман и тут же наткнулась на смеющиеся глаза Андрея Александровича.

— Вот изобретут карандаши, и не придется ничего в кармане таскать! — недовольно буркнула я.

А несносный барон расхохотался.

— Андрей, не ожидал от тебя! — сам едва сдерживая смех, произнес дед, укоризненно покачивая головой. — Сударыня, простите великодушно, просто, используя уголь, вы слегка запачкали лицо.

Тут я вспомнила, как у меня нестерпимо зачесался кончик носа, и я машинально потерла его руками, забыв, что они испачканы угольной пылью. Представив себя с перепачканной физиономией, густо покраснела.

Вскинув голову, я гордо вышла из комнаты, заметив краем глаза, как дед отвесил внуку подзатыльник.

Вернувшись в кабинет через пять минут, я обратила внимание, что младший Покровин уже не смеется, а сидит тише воды, ниже травы. А генеральша, удобно расположившись на моем стуле, увлеченно беседует с Сергеем Петровичем.

— Каковы наши планы на сегодня? — спросила я, но в этот момент в дверь постучали.

— Входи, Фрол! — разрешил дед.

— Барин, письмо для молодого господина из Костромской губернии, — отчеканил управляющий, держа в руках поднос с лежавшим на нем конвертом.

Андрей Александрович молча протянул руку.

— От Феофана Алексеевича.

Барон быстро пробежал глазами письмо и передал его мне. Дядюшка вкратце сообщал о ходе работ, спрашивал, смогу ли я приехать на Рождество? Упомянул, что заезжал в лекарскую лавку, и дядя Миша сказал, что через две седмицы все будет готово. Я знала, что речь идет о перегонном кубе. Эта новость обрадовала не только меня, но и молодого барина.

— Андрей Александрович, попросите дядюшку Феофана узнать у дяди Миши, сможет ли тот сделать вентилятор для цеха по образу и подобию того, что у него в лаборатории? Без лишних объяснений, он поймет, — попросила я и продолжила чтение. В заключение дядя Феофан сообщал, что в поселке появился незнакомый барин, который расспрашивал у соседей о девице Анне Морозовой. Кузнец с Маришкой признались, что я заказывала у него формочки для свечей. Незнакомец дал им по монетке и был таков.

Лицо Андрея Александровича омрачилось. Он погрузился в глубокие раздумья, затем, подняв на меня глаза, твердо произнес:

— Никто не должен знать, что вами заинтересовались, особенно господин Сладков. Должно быть, мы где-то допустили оплошность, ведь о ткани знали только губной староста да купцы. Торговому люду это ни к чему — их волнует лишь барыш от продажи, а такой субъект, как губной староста, сдаст всех с потрохами… Жаль, что мы не можем сейчас поехать в Кострому — нам необходимо запускать фабрику.

После обеда была назначена встреча с моим помощником и крестьянами, которых любезно предоставил господин Сладков. Признаться, нам несказанно повезло. Среди этой дюжины людей обнаружились настоящие самородки. Двое имели опыт работы на фабриках: один трудился на швейной мануфактуре, другой — на кирпичном заводе, принадлежавшем самому Александру Меньшикову, сподвижнику Петра Великого. Но более всего меня поразил совсем юный крестьянин Степан, обладавший познаниями в химии, достойными алхимика. Кто был его наставником, он так и не открыл, однако я заметила, как загорелись его глаза пониманием, когда я объясняла меры предосторожности при работе с негашеной известью. (Лишь много лет спустя я узнала, что его учителем был баварский ученый, трагически погибший в результате взрыва пороха, а юношу несправедливо обвинили в его смерти. Ему пришлось бежать, чтобы избежать тюремного заключения.)

Я терпеливо, шаг за шагом, растолковывала и демонстрировала каждый этап работы, пока не убедилась, что все поняли суть процесса. Эти люди стали первым костяком нашей фабрики. Дальнейшее пошло куда легче: вновь прибывших обучали уже сами работники, передавая свои навыки и знания.