Глава 39

Анна

Сон и явь сплетались в мучительный узел. Закрыв глаза, я пыталась ухватиться за ускользающую нить реальности, понять, где я и что происходит. Тошнота подступала к самому горлу, сменяясь вдруг отступившей волной, а нещадная тряска тела заставляла желать лишь одного — забвения. Когда же дрожь наконец унялась, я снова провалилась в темноту.

Следующее пробуждение лишь усугубило смятение. С трудом разлепив веки, я увидела над собой резной потолок кареты. Тусклый свет единственной, трепещущей свечи, стоящей на миниатюрном столике, выхватывал из полумрака витиеватые золоченые узоры. Воздух был густым, спертым, пропитанным запахом старой кожи, пыли и еще чего-то неуловимо тревожного. 

Где я? Как я сюда попала? Вопросы роились в голове, но ответа не находилось. Последнее, что мелькнуло перед внутренним взором — шум бала, звон хрусталя и странный незнакомец, обратившийся ко мне… Больше ничего.

Попытка приподняться отозвалась резкой болью в затылке. Я откинулась на жесткие, хоть и мягкие на вид, подушки. Осторожно ощупав голову, я обнаружила небольшую, но отчетливую шишку. Кто-то ударил меня? Мысль ледяной змеей проскользнула по позвоночнику. Я снова огляделась, вглядываясь в полумрак, пытаясь разобрать детали своего заточения. Стены, обитые темным бархатом, казалось, поглощали свет.

Опираясь на спинку сиденья, я попыталась встать. Ноги подкашивались, но я удержалась. Медленно, стараясь не издать ни звука, я подошла к окну и осторожно отодвинула край тяжелой завесы. За ней простиралась ночь. Луна, огромная и багровая, освещала незнакомый, пустынный пейзаж, затянутый снегом.

Внезапно карета дернулась, и я едва не упала, успев лишь ухватиться за резную ножку столика. Снаружи донесся грубый мужской голос, отдающий команды, причем не на русском, а на каком-то голландском наречии. Сердце забилось быстрее. Я не одна, и те, кто меня сюда увез, явно не собираются обо мне позаботиться. Паника подступала, но я знала, что должна сохранять хладнокровие. Необходимо выяснить, где я, и как выбраться.

Взгляд упал на пол, где лежал до боли знакомый носовой платок, которым мне зажимали рот и нос. От него до сих пор исходил тот мерзкий запах.

Неожиданно дверь кареты распахнулась, и на пороге возник мой недавний знакомый. Кажется, помощник господина Витсена, граф Жан Ван Дер Берг. Поразительно, что я его запомнила.

— Вы очнулись, госпожа Морозова? У нас тут случилось небольшое недоразумение, ось сломалась, поэтому уже час как мы не можем сдвинуться с места.

Я старалась сохранять невозмутимый вид. Андрей наверняка уже заметил мое исчезновение, значит, нужно любой ценой убедить их, что они украли не того человека. К тому же, ни я, ни мои друзья не заметили слежки. Пожалуй, придется играть избалованную дурочку.

— Я не выйду за вас замуж, граф! — я высокомерно подняла нос, фыркнув.

— Эээ, так я вам и не предлагал, сударыня, — растеряно пробормотал он.

— Тогда зачем вы весь вечер строили мне глазки, а затем похитили с бала? Хотите опорочить мое имя? — я схватила его за ворот шубы и притянула к себе.

Опешивший, он резко дернулся и вырвался.

— Вы мне совершенно не интересны, сударыня. У меня задание — выкрасть девицу Морозову, обустроить ее и предоставить ей лабораторию для различных открытий.

— Открытий? Каких еще открытий? — я рассмеялась, хотя на душе было скверно. Я предполагала, что такое может случиться, но пресловутое «русское авось» сыграло свою роль. Вот тебе и Аннушка, расплата.

— Что вы дурочку из себя строите! За вами давно наблюдали, знают, что все последние изобретения связаны с вашим именем. Да и Петр вас не зря отвел в сторонку, о чем-то расспрашивал, а затем наградил баронством.

— Ах, вы об этом, граф? Ну, пришлось же найти какое-то основание, чтобы любовнице дать титул. Петруша — император, а я, хоть и по родословной аристократка, но из-за предков в опале. Вот он и нашел выход. А чтобы не думали, что он всем своим женщинам, с кем спит, раздает такие щедроты, Петенька поставил меня приглядывать за его заводом. А это такая скука, граф! Я просто приезжаю, пройдусь среди рабочих и уезжаю. Вы не представляете, какой только гадостью от них не воняет! Фу! — я закатила глаза и презрительно поморщилась.

Я видела, как в глазах Жан Ван Дер Берга появилось сомнение, но он продолжал настаивать.

— Может, баронесса, вы признаетесь, кто тогда придумал изобретения с ручкой… — он хмыкнул, — …с нефтью?

— Ох, граф, вы такой милый! — я провела пальцем по его щеке. — Конечно, скажу. Мне скрывать нечего.

— Кто?

Он наклонился так близко, что горький аромат его парфюма, смешанный с едким запахом пота, ударил мне в лицо. Я старалась не поморщиться, чтобы не спугнуть его.

— Их много, они собираются своим кружком и сидят за столом.

— Вы сможете назвать имена, титулы или хотя бы, о чем они говорили?

Кроме барона Покровина, чье строгое лицо было единственным знакомым, да и то лишь по приказу Петруши, присматривавшего за мной, я не знала никого. Я до боли старалась принять позу влюбленной дурочки, но вышло ли это, непонятно.

— А вот о чем там говорят, увы, не могу постичь, — прошептала я. — Слова какие-то невразумительные, от них даже сон клонит… Только, господин граф, тшш, никому ни слова!

Брошенный им ледяной взгляд на меня, немного обрадовал, и дверь захлопнулась с угрожающим стуком. Уличный гомон, искаженный голландской речью, донесся до меня — мужские голоса, полные ярости, словно загнанные звери. Прислушавшись, я не уловила больше ничего, кроме этой заглушенной борьбы. Внезапно карета дернулась дважды, застыв, а затем раздались крики, треск выстрелов, и внезапно — пугающая тишина. 

Оглядевшись в недоумении, я поняла, что замерзла. Угли под ногами давно остыли, а я, облаченная в бальное платье и чужую, теплую шубу, словно пригретая перед изгнанием, чувствовала, что карета почти остыла. На ногах — легкие балетки, совершенно неуместные при тридцатиградусном морозе. Адреналин, бурливший во мне во время разговора с графом, заглушал холод, но теперь он пробирал до костей.

— Что же делать, почему такая тишина? — пробормотала я, перебираясь на противоположную сторону. Взору предстало маленькое окошко, служившее когда-то для связи с возницей. Заглянув в него, я резко отшатнулась.

—Это что же выходит? Бросили меня одну, посреди поля, в этой карете? Тогда в кого стреляли? Я-то надеялась, что меня нашли…

Отодвинув рукой занавеску, я застыла в ужасе. Стая волков окружила карету. Снег хрустел под их жесткими лапами, предвещая мою гибель. Шесть пар глаз, горящих голодным огнем, пронзали белую пелену, неумолимо приближаясь к неподвижной цели. Заброшенная карета, одинокая, как надгробный камень, посреди заснеженного поля.

Первый волк, матерый вожак с седой мордой и шрамом, пересекающим глаз, приблизился осторожно. Его чутье улавливало слабый, но настойчивый запах страха, исходящий изнутри. Несмотря на видимую покинутость, что-то внутри кареты еще таило жизнь, или, по крайней мере, то, что могло утолить голод. И они почувствовали меня.

Он подал сигнал, низкий, утробный рык, и вся стая замерла, готовая к атаке.

Подоспели остальные. Молодые, сильные, с блестящей черной шерстью, они с нетерпением переступали с лапы на лапу, их дыхание клубилось в морозном воздухе. Вожак, оценив обстановку, кивнул. Словно по команде, они ринулись к карете, ломая хрупкий наст своими телами. Все смешалось: рыки, недовольство волков, скрежет когтей о металл и дерево, попытка разбить окно.

Я сидела, съежившись в дальнем углу, без сил.

Не знаю, сколько времени я просидела в карете, сжимаясь от страха и ужаса, но вскоре отключилась: то засыпала, то вновь просыпалась, но состояние было больше похожее на бред при высокой температуре. Сквозь дрему услышала отдаленные выстрелы, как чьи-то руки схватили меня, и на этом я окончательно отключилась.

***

Солнечный лучик, упав мне на лицо, вернул меня к жизни. Я распахнула глаза и поняла, что лежала в своей комнате на втором этаже особняка в Царском Селе. Слабость сковала все тело, ноги и руки были ватными, подняться было невозможно. Губы пересохли, во рту была Сахара, мучила жажда. Еле повернув голову, увидела задремавшего в кресле Андрея.

С трудом протянув руку, я коснулась его колена. Он вздрогнул и, открыв заспанные глаза, сразу не мог понять, что происходит.

— Аннушка… девочка моя, ты очнулась?! — Наконец-то до Андрея дошло, что произошло.

Вскочив с кресла, он опустился на колени перед кроватью и уткнулся лицом мне в живот. Его тело дрожало, и я поняла, что он плачет. Протянув руки, я зарылась пальцами в волосы любимого, заметив несколько седых волосков среди черных.

Тут тихо прошла служанка, несущая чистое постельное белье. Увидев такую картину, она ахнула и выскочила из спальни. Через пять минут в комнату ворвалась госпожа Петрова, за ней — Сергей Петрович.

— Жива! — выдохнула она с облегчением и расслабленно плюхнулась в кресло, где сидел Андрей. — Дорогая, как ты себя чувствуешь?

— Сильная слабость и болит грудь! — пожаловалась я Лидии Гавриловне.

— Андрей, иди приведи себя в порядок, — скомандовал дед, похлопав внука по плечу. — Все уже в прошлом, твоя невеста жива и идет на поправку.

Он поднялся с колен и вышел, не взглянув на меня. Я поняла — это была минутная слабость, и он стыдился своего порыва.

После пяти минут разговора я стала зевать, слабость вновь окутала меня. Лекарь должен был приехать из столицы и лично убедиться, что со мной все в порядке, — так велел император. А мне пришлось выпить бульон, так как я пролежала без сознания пять дней, перенеся пневмонию. Кроме того, что меня отпаивали травами, на грудь каждую ночь наносили свиной жир, после чего мне стало намного легче. Грудь же болела от сильного кашля.

Дядя Миша и дядюшка вынуждены были уехать — их время поджимало, но я не обиделась. Моя любимая нянечка ждала ребенка, а Феофан хотел быть рядом с ней. У хозяина лекарской лавки тоже были дела — император дал ему поручение, но об этом мне ничего не рассказали, слишком слаба я была, чтобы обсуждать дела.